Фрэнсис Вилсон – Рожденный дважды (страница 5)

Кэрол повернула на подъездную дорожку и увидела их дом. Она выросла в этом аккуратно оштукатуренном одноэтажном белом домишке с черными ставнями. Зимой садик при нем выглядел уныло – голые деревья и розовые кусты, поникшие от холода рододендроны.

Весна, весна, я не могу тебя дождаться.

Но в доме было тепло, а Джим, словно ребенок накануне Рождества, только что не стоял на голове от возбуждения.

В свежей сорочке и обтягивающих джинсах, пахнущий лосьоном «Олд спайс», с волосами, еще мокрыми после душа, он схватил ее в объятия, едва она переступила порог дома, и закружил по комнате.

– Ты не поверишь! – кричал он. – Мой отец – старый доктор Хэнли! Ты замужем за малым, у которого гены Нобелевского лауреата!

– Успокойся, Джим, остынь немножко, – сказала Кэрол. – Что ты несешь?

Он поставил ее на пол и, захлебываясь, рассказал о письме и о «железных» выводах, которые из него сделал.

– Ты уверен, что не увлекаешься, Джим? – сказала она, снимая пальто.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Боюсь показаться тебе занудой, но ведь пока никто еще не называет тебя молодым мистером Хэнли, не так ли?

Его улыбка погасла.

– И не будет так называть. Я останусь Джеймсом Ионой Стивенсом до конца своих дней. Не знаю, почему Хэнли подкинул меня в приют, и то, что он богат и знаменит, не имеет никакого значения. Иона и Эмма Стивенс усыновили и вырастили меня. Для меня мои родители – они.

Тогда почему ты так долго и упорно искал своих кровных родителей? -вертелось у Кэрол на языке. Странно, что Джим, долгие годы одержимый этой мыслью, теперь рассуждает по-другому.

– Пусть так, Джим. Но я не хочу, чтобы ты снова тешил себя надеждами, а потом испытал боль разочарования. Сколько раз ты брал ложный след и всегда очень огорчался, когда он заводил тебя в тупик.

Она вспомнила, как много дней на протяжении учебы в колледже и после него они провели, роясь в старых архивах приюта Святого Франциска для мальчиков. После их женитьбы Джим наконец отказался от поисков. Она думала, что он навсегда оставил мысль выяснить, кто были его настоящие родители.

И тут вдруг эта история с письмом.

– Но теперь все иначе, разве ты не видишь? Не я разузнаю, ищу, а меня ищут. Представь себе, Кэрол, что получается. Я был найденышем. Мне не исполнилось и двух недель, когда меня в буквальном смысле нашли на ступеньках приюта. Не хватало только завывающей вокруг метели, чтобы все выглядело, как литературный штамп. Никаких следов моих родителей, и вот теперь, через двадцать шесть лет, человек, которого я лично не знал, никогда даже не встречал, упоминает меня в своем завещании. Знаменитый человек. В сороковые годы, такие далекие по духу от хиппи и свободной любви наших дней, известный ученый вроде него мог опасаться скандала. – Джим замолчал и посмотрел на нее. – Уяснила картину?

Она кивнула.

– Хорошо. Теперь скажи мне, любимая, что в таком случае сразу же приходит в голову, когда стараешься понять, почему богатый старик упоминает в своем завещании найденыша?

Кэрол пожала плечами.

– Ладно, очко в твою пользу.

Он широко улыбнулся.

– Так-то! Я не псих!

Его улыбка всегда обезоруживала ее.

– Нет, ты не псих.

Зазвонил телефон.

– Это, вероятно, меня, – сказал Джим. – Я звонил в адвокатскую фирму, и они обещали перезвонить мне.

– О чем ты спрашивал?

Он бросил на нее робкий взгляд.

– О моем настоящем... кровном отце.

По его репликам она почувствовала, как он расстроен тем, что у адвоката нет никаких сведений на этот счет. Наконец Джим закончил разговор и повернулся к ней.

– Знаю, что ты сейчас скажешь. Ты спросишь, почему это так для меня важно? Какое это имеет значение?

Она сочувствовала ему и в то же время не понимала. Ей хотелось сказать: «Ты – это ты. Твое происхождение ничего не меняет».

– Я спросила бы об этом не впервые, – сказала она.

– Да, ты права. Я хотел бы бросить все это, но не могу. Как тебе объяснить? Это похоже на то, как человек, утративший память, оказался в одиночестве на корабле, который занесло в Марианскую впадину; он старается остановить судно, бросает якорь, но тот не достает до дна, и корабль по-прежнему несет в неизвестном направлении. Человек думает: знай он откуда началось плавание, он смог бы сообразить, куда плывет. Он оглядывается назад, а там только пустынное море, и у него рождается ощущение, что он лишен прошлого. Это своего рода генетическая и социальная амнезия.

– Джим, я понимаю. Я чувствовала то же самое, когда погибли мои родители.

– Нет, то было другое. Случилась трагедия: их не стало, но ты, по крайней мере, их знала. И если бы даже они погибли на другой день после твоего рождения, все равно это было бы другое. Потому что ты могла бы потом рассматривать их фотографии, говорить с людьми, которые их знали. Они существовали бы в твоем сознании и подсознании. У тебя остались бы корни, которые вели в Англию, Францию, куда-нибудь еще. Ты была бы каплей могучего потока, участвовала бы в общем движении. У тебя было бы прошлое, которое подталкивало бы тебя вперед.

– Но, Джим, я никогда не думаю о подобных вещах. Никто о них не думает.

– Потому что они у тебя есть. Ты принимаешь их за данное. Много ты думаешь о своей правой руке, ведь нет? Но если бы ты родилась без нее, тебе бы ее недоставало каждый день.

Кэрол подошла и обняла его. Он прижал ее к себе, и она почувствовала, как отступает охватившее ее волнение. Джим умел это делать, умел заставить ее ощутить себя спокойной и уверенной.

– Я буду твоей правой рукой, – нежно сказала она.

– Ты всегда ею была, – прошептал он в ответ. – Но, чувствую, я нашел, что искал. Скоро это будет известно наверняка.

– Полагаю, что тогда я тебе больше не буду нужна, – сказала она, притворно надув губы.

– Это будет праздник, а ты останешься нужна мне всегда!

– Да уж, смотри, чтоб так и было. Иначе я просто отправлю тебя назад в приют Святого Франциска!

– Боже! – воскликнул он. – Приют! Почему я о нем не подумал? Может быть, нам не придется ждать до оглашения завещания. Может быть, удастся все выяснить прямо сейчас!

– Послушай, Джим, мы смотрели эти архивы по меньшей мере тысячу раз!

– Да, но ведь мы не искали там упоминания о Родерике Хэнли.

– Нет, но...

– Пошли. – Он протянул ей пальто и сорвал свое с вешалки. – Мы отправляемся в Куинс.

4

Эмма Стивенс в нетерпении ждала у служебного входа бойни. В этой маленькой промозглой комнате стояла тишина, нарушаемая лишь тиканьем контрольных часов. Эмма не переставала растирать руки, чтобы согреть их, но она не сомневалась, что, будь сейчас даже июль, она делала бы то же самое. Казалось, охватившая ее тревога заставляла руки двигаться помимо ее воли.

Почему Иона так долго не идет? Она просила передать, что ждет его. Ей не хотелось беспокоить его на работе, но она не в силах удержаться. Она должна поговорить с ним о том, что произошло. Иона единственный, кто может дать этому объяснение. Где он застрял?

Эмма посмотрела на часы на руке и увидела, что прошло всего несколько минут. Она сделала глубокий вдох.

Успокойся, Эмма.

Она отвернулась к маленькому, затянутому сеткой окошку входной двери. Служебная автостоянка выглядела почти пустынной в сравнении с тем, какой она была до сокращения. А теперь шли толки о том, что бойня вообще закроется к концу года. Что они тогда будут делать?

Она больше не могла ждать. Толкнув дверь, она прошла через небольшой холл и распахнула другую дверь, которая вела в помещение самой бойни. Эмма застыла на месте при виде только что освежеванной полутуши коровы; от мяса на холоде валил пар, на пол капала кровь, туша качалась и крутилась на цепи, перемещаясь по верхнему конвейеру. Почти сразу за ней двигалась следующая туша. В зале стоял запах крови, запекшейся и еще теплой, струившейся из только что перерезанного горла. Снаружи глухо доносилось мычание коров, ожидавших в загоне своей очереди.

Эмма подняла глаза и вдруг увидела, что Иона стоит рядом, в резиновом фартуке, сером рабочем комбинезоне, черных резиновых перчатках и в забрызганных кровью суконных ботах с налипшими клочьями шерсти. Он смотрел на нее сверху вниз. Ему только что исполнилось пятьдесят, но он выглядел гораздо моложе – подтянутый и сухощавый, единственный глаз его не утратил яркой голубизны, а черты лица – твердости. Даже после тридцати лет брака при виде его у нее замирало сердце. Если бы не черная фетровая повязка на левом глазу, он был бы просто копией американского актера в одном из снятых в Италии вестернов, который они видели в прошлом году.

– В чем дело, Эмма? – Голос у него был таким же резким, как черты лица, южный акцент – сильнее, чем у нее.

Она почувствовала прилив раздражения.

– Здравствуй, Эмма, – произнесла она с сарказмом. – Как хорошо, что ты пришла. Что-нибудь случилось? Все в порядке, Иона, спасибо.

– У меня всего несколько минут, Эмма.

Она спохватилась, что он боится потерять работу, и ее раздражение прошло. К счастью, было трудно найти человека, готового взять на себя обязанности Ионы на бойне, иначе он мог бы оказаться безработным уже несколько месяцев назад, как многие другие.

– Извини, но я подумала, что случившееся слишком важно, чтобы отложить разговор. Джимми получил сегодня письмо от каких-то адвокатов. Он упомянут в завещании того доктора Хэнли, что погиб в авиакатастрофе на прошлой неделе.