Фрэнсис Скотт Кэй Фицджеральд – Избранные сочинения. Великий Гэтсби. Ночь нежна. Загадочная история Бенджамина Баттона. С иллюстрациями (страница 28)

Он мог испытывать презрение к себе, так как наверняка «взял» ее обманным путем. Нет, он не манил ее своими призрачными миллионами, но он умышленно давал Дэйзи ощущать себя в безопасности рядом с ним; он позволял ей думать, что он во многом человек того же сословия, что и она, и что поэтому он полностью способен заботиться о ней. На самом же деле за этим ничего не стояло: у него не было никакого надежного семейного тыла, и по прихоти безликого государства он мог в любой момент быть брошен в любую точку мира.

Однако он не презирал сам себя за это, и все вышло не так, как он себе представлял. Он, вероятно, хотел просто извлечь из этой удачи столько пользы для себя, сколько возможно, и пойти по жизни дальше, но потом обнаружил, что предался погоне за Граалем. Он знал, что Дэйзи была необыкновенной девушкой, но он тогда еще не понимал, до какой степени необыкновенной может быть «приличная» в его понимании девушка из высшего общества. Она растворилась в своем богатом доме, в своей богатой, полной чаше жизни, не оставив Гэтсби от всего этого ничего. Он чувствовал себя женатым на ней: этим все было сказано.

Когда они снова встретились через два дня, у Гэтсби буквально перехватило дух; он почувствовал себя некоторым образом преданным Дэйзи, которая сама, без него купалась в этом богатстве. Крыльцо ее дома сияло звездным блеском купленной роскоши; плетеное кресло-качалка модно заскрипело, когда она повернулась к нему и он поцеловал ее необычные и прелестные губы. Она была простужена, отчего голос ее сделался хрипловатым и еще более чарующим, чем когда-либо раньше, и Гэтсби был ошеломлен, ощутив ту юность и тайну, которые богатство, заключая в свой плен, тем самым сохраняет, свежесть множества одежд, а также свежесть самой Дэйзи, сияющей, как серебро, защищенной от всех бед и гордо возносящейся над отчаянной борьбой за выживание, которую ведут бедные в этом мире.

– Я не могу передать тебе, насколько я был удивлен, когда понял, что влюблен в нее, старик. Я даже надеялся было, что она меня отвергнет, но она этого не сделала, потому что тоже была влюблена в меня. Она думала, что я знаю много, так как знаю жизнь не такой, какой ее знает она… И таким образом, намеченные мной великие дела оказались задвинутыми далеко в сторону, а я погружался все глубже и глубже в любовь с каждой минутой, и при этом вдруг обнаружил, что это меня совершенно не волнует. Какой смысл делать все эти великие дела, если гораздо проще было всего лишь рассказывать ей о том, что я собираюсь делать?

Вечером накануне того дня, когда он отправлялся за границу, он обнял Дэйзи, и они долго сидели так и молчали. Был холодный осенний день; в комнате горел камин, и щеки ее горели румянцем. Она то и дело шевелилась, и он менял немного положение своей руки, и один раз поцеловал ее темные, блестящие волосы. Тот вечер погрузил их на какое-то время в состояние покоя, будто для того, чтобы оставить свой глубокий след в их памяти перед долгой разлукой, которую сулил им день грядущий. Никогда они не были ближе друг к другу за весь месяц своей любви, никогда не чувствовали друг друга глубже, чем в тот момент, когда она проводила своими сомкнутыми губами по его плечу или когда он прикасался к кончикам ее пальцев так нежно, будто она спит.

На войне дела у него шли на удивление хорошо. Он ушел на фронт в чине капитана, а после сражений при Аргонне стал майором и ему дали командовать пулеметной дивизией. После Перемирия он изо всех сил пытался вернуться домой, но вследствие каких-то препятствий или недоразумения попал вместо этого в Оксфорд. К этому времени он уже был встревожен: в письмах Дэйзи уже улавливались нотки волнения и отчаяния. Она не понимала, почему он не может вернуться. Она ощущала на себе давление внешней жизни и хотела видеть его и ощущать его присутствие рядом с собой, да и вообще укрепить свою уверенность в том, что поступает правильно, ожидая его.

Ведь Дэйзи была молода, и ее искусственный мир был наполнен благоуханием орхидей и приятными, веселыми снобами и оркестрами, задававшими ритм году, вкладывая всю грусть и неудовлетворенность жизнью в новые аккорды. Всю ночь саксофоны безнадежно жаловались на нее, выводя мелодию «Билл Стрит блюза», а сто пар позолоченных и серебряных туфель подметали блестящую пыль. В час чаепития всегда были комнаты, которые сотрясала непрерывно эта легкая, приятная лихорадка, а новые лица кружились то тут, то там лепестками роз, которые поднимает и кружит по полу дуновение печальных саксофонов.

По этой сумеречной вселенной Дэйзи снова начала свое движение вместе с наступлением сезона; она сама не заметила, как снова стала ходить на полдюжину свиданий в день с полдюжиной мужчин и засыпать только под утро с бусами и шифоном вечернего платья, лежащими вперемешку с умирающими орхидеями на полу у ее кровати. И все это время что-то внутри нее кричало, требуя от нее определиться. Ее жизнь должна была принять определенность сейчас же, немедленно, и решение должно было быть принято на любом основании, будь то любовь, деньги, или холодный расчет, – что первым попадется под руку.

Такое основание «попалось под руку» в середине весны с появлением Тома Бьюкенена. В его внешнем виде и положении была какая-то внушительная надежность, и Дэйзи была польщена. Несомненно, не обошлось без определенной внутренней борьбы и определенной победы. Ее письмо дошло до Гэтсби, когда он еще был в Оксфорде.

На Лонг-Айленде уже рассвело, и мы спустились на первый этаж, чтобы раскрыть остальные окна, заполнив дом сереющим и все более насыщающимся золотом зари светом. Внезапно дерево отбросило тень на росу, и призрачные птицы запели в его голубой листве. В воздухе ощущалось медленное, приятное колебание, почти ветерок, обещавшее прохладный, замечательный день.

– Я не думаю, что она когда-нибудь любила его, – сказал Гэтсби, отвернувшись от окна и посмотрев на меня вызывающе. – Не забывай, старик, что она была очень сильно возбуждена вчера вечером. Он рассказывал ей об этих делах так резко, что она испугалась, представил все это так, будто я был каким-то дешевым жуликом. И в результате она едва ли отдавала себе отчет в том, что говорила.

Нахмурившись, он сел.

– Конечно, она могла полюбить его на какую-то минуту, когда они еще только поженились, и все равно любить меня больше даже тогда, понимаешь?

Неожиданно он произнес одну любопытную фразу:

– В любом случае, – сказал он, – это у нее было что-то личное.

Как еще можно было отреагировать на это, кроме как заподозрить некую проницательность в его понимании этой любовной связи, измерить глубину которой было невозможно?

Он вернулся из Франции, когда Том с Дэйзи еще были в свадебном путешествии, и все же поехал, зная, что напрасно, но будучи не в силах себя перебороть, в Луисвиль на последние гроши из своего армейского жалованья. Он пробыл там неделю, бродя по улицам, по которым они бродили вместе весь тот ноябрьский вечер, и заходя в места в стороне от их пешеходного маршрута, к которым они ездили на ее белом автомобиле. Как дом Дэйзи всегда казался ему таинственнее и веселее других домов, точно так же и сам город, даже несмотря на то, что ее там не было, казался ему исполненным меланхоличной красоты.

Он уехал – уехал с ощущением, что если бы поискал лучше, то нашел бы ее; уехал с ощущением, что оставляет ее там. В общем вагоне – он был сейчас без гроша – было душно. Он вышел в открытый тамбур и сел на складной стул; перед глазами промелькнул перрон и начали проплывать внутренние дворы незнакомых зданий. Затем пошли весенние поля, и по ним с минуту мчал желтый вагон с теми людьми, которые могли когда-то созерцать бледную магию ее лица на какой-нибудь случайной улице.

Колея совершила поворот, и теперь вагон ехал в сторону от солнца, которое, опустившись ниже, казалось распростертым в благословении над исчезающим городом, от которого оно отнимало свое горячее дыхание. В отчаянии он вытянул руку, как бы для того, чтобы ухватить хотя бы пригоршню этого воздуха, сберечь какой-то фрагмент того места, которое она сделала для него привлекательным. Но потом все это замелькало слишком быстро перед его затуманенными глазами, и он осознал, что потерял этот фрагмент жизни, самый свежий и самый лучший, навсегда.

Было девять часов, когда мы окончили завтрак и вышли на крыльцо. Ночь произвела резкую перемену в погоде, и в воздухе ощущался аромат осени. Садовник, последний из старой прислуги Гэтсби, подошел к ступенькам.

– Я собираюсь сегодня спустить воду из бассейна, мистер Гэтсби. Скоро начнут падать листья, и тогда начнется эта постоянная проблема с трубами.

– Не делай этого сегодня, – ответил Гэтсби. Он повернулся ко мне и, как бы оправдываясь, сказал: – А знаешь, старик, я ведь ни разу так и не поплавал в этом бассейне за все лето.

Я глянул на часы и встал.

– Осталось двенадцать минут до отхода моего поезда.

Мне не хотелось ехать в город. Я так устал, что и пальцем не хотел пошевелить, но дело было даже не в этом: я просто не хотел оставлять Гэтсби одного. Я пропустил тот поезд, потом еще один, прежде чем смог набраться сил и уехать.

– Я позвоню тебе, – сказал я на прощание.