Фрэнсис Скотт Фицджеральд – Великий Гэтсби (страница 7)
«Вот видите!» — торжествующе воскликнула Кэтрин. Потом снова понизила голос. «Вообще-то им мешает его жена. Она католичка, а у них разводиться нельзя». Дэйзи не была католичкой, и эта тщательно придуманная ложь меня несколько потрясла. «Когда они всё-таки поженятся, — продолжала Кэтрин, — уедут на Запад и поживут там, пока всё не уляжется». — «В Европу было бы осмотрительнее».
«О, вам нравится Европа?» — с неожиданным оживлением воскликнула она. «Я только что вернулась из Монте-Карло». — «Правда?» — «В прошлом году. Ездила с одной девушкой». — «Надолго?» — «Нет, только в Монте-Карло и обратно. Через Марсель. Когда мы выехали, у нас было больше тысячи двухсот долларов, а в закрытых игорных залах за два дня из нас вытянули всё до последнего цента. Намучились мы с возвращением, можете мне поверить. Боже, как я возненавидела этот город!»
Небо уходящего дня на мгновение расцвело в окне, словно голубой мёд Средиземноморья; затем пронзительный голос миссис Макки вернул меня в комнату. «Я тоже чуть не наделала глупостей, — энергично заявила она. — Чуть не вышла за одного жидка, который годами за мной бегал. Я знала, что он мне не ровня. Все твердили: “Люсиль, этот человек тебе совсем не ровня!” Но, если бы я не встретила Честера, он бы меня непременно заполучил».
«Да, но послушайте, — сказала Миртл Уилсон, кивая, — вы-то по крайней мере за него не вышли». — «Знаю, что не вышла». — «А я вышла», — двусмысленно сказала Миртл. «Вот и вся разница между нами». — «Зачем же ты вышла, Миртл? — спросила Кэтрин. — Никто тебя не заставлял». Миртл задумалась. «Я вышла за него, потому что считала его джентльменом, — наконец сказала она. — Думала, он хоть что-то понимает в хорошем воспитании, а он мне и туфлю лизать недостоин».
«Ты ведь какое-то время с ума по нему сходила», — сказала Кэтрин. «С ума по нему сходила! — недоверчиво воскликнула Миртл. — Кто сказал, что я с ума по нему сходила? Я по нему сходила с ума не больше, чем по тому человеку». Она внезапно указала на меня, и все посмотрели с обвинением. Я постарался придать лицу выражение, которое ясно показывало бы, что ни на какую любовь не рассчитываю.
«Единственное моё сумасшествие — это то, что я за него вышла. Я сразу поняла, что ошиблась. Он одолжил у кого-то лучший костюм, чтобы в нём жениться, и даже мне не сказал. Потом, когда его не было дома, тот человек пришёл за костюмом. “Ах, это ваш костюм? — сказала я. — Первый раз об этом слышу”. Ну, я ему отдала, а потом легла и весь день ревела так, что стены тряслись».
«Ей и правда надо от него уйти, — снова обратилась ко мне Кэтрин. — Они одиннадцать лет живут над этим гаражом. И Том — её первый любовник».
Бутылка виски — уже вторая — теперь была постоянно нужна всем присутствующим, кроме Кэтрин, которая «и без всего чувствовала себя ничуть не хуже». Том вызвал смотрителя дома и послал его за какими-то знаменитыми сандвичами, каждый из которых сам по себе составлял целый ужин. Мне хотелось выйти и пойти на восток, к парку, сквозь мягкие сумерки, но всякий раз, когда я пытался уйти, меня втягивал какой-нибудь дикий, крикливый спор и словно верёвками затаскивал обратно в кресло. А между тем наша цепочка жёлтых окон высоко над городом, должно быть, добавляла свою долю человеческих тайн для случайного прохожего на темнеющих улицах; я тоже видел его — как он поднимает голову и гадает. Я был и внутри, и снаружи, одновременно очарованный и отталкиваемый неисчерпаемым многообразием жизни.
Миртл придвинула стул к моему, и вдруг вместе с её тёплым дыханием на меня хлынул рассказ о первой встрече с Томом. «Это было на тех двух маленьких сиденьях друг против друга, которые в поезде всегда остаются последними. Я ехала в Нью-Йорк к сестре, собиралась у неё ночевать. На нём был вечерний костюм и лакированные туфли, и я глаз от него не могла отвести. Но всякий раз, когда он на меня смотрел, мне приходилось делать вид, что я читаю рекламу над его головой. Когда мы приехали на вокзал, он стоял рядом, и белая манишка прижималась к моей руке. Я сказала, что позову полицейского, но он знал, что я вру. Я так разволновалась, что, когда садилась с ним в такси, почти не понимала, что это не поезд метро. У меня только одно всё время крутилось в голове: “Вечно не проживёшь, вечно не проживёшь”».
Она повернулась к миссис Макки, и её деланый смех заполнил комнату. «Дорогая моя, — воскликнула она, — я отдам вам это платье, как только оно мне надоест. Завтра надо купить другое. Я составлю список всего, что мне нужно. Массаж, завивка, ошейник для собаки, одна из этих миленьких пепельниц, где нажимаешь на пружинку, и венок с чёрным шёлковым бантом на мамину могилу, чтобы хватило на всё лето. Надо всё записать, а то забуду, сколько у меня дел».
Было девять часов; почти сразу после этого я посмотрел на часы и обнаружил, что уже десять. Мистер Макки спал на стуле, сжав кулаки на коленях, словно на фотографии человека действия. Достав платок, я стёр с его щеки пятнышко засохшей пены, которое беспокоило меня весь день.
Собачонка сидела на столе, невидящими глазами глядела сквозь дым и временами тихонько постанывала. Люди исчезали, появлялись вновь, собирались куда-то идти, потом теряли друг друга, искали, находили в нескольких шагах. Ближе к полуночи Том Бьюкенен и миссис Уилсон стояли лицом к лицу и горячо обсуждали, имеет ли миссис Уилсон право упоминать имя Дэйзи. «Дэйзи! Дэйзи! Дэйзи! — кричала миссис Уилсон. — Буду говорить, когда захочу! Дэйзи! Дэй…» Коротким, ловким ударом открытой ладони Том Бьюкенен сломал ей нос.
Потом на полу ванной лежали окровавленные полотенца, женские голоса бранились, и высоко над всей суматохой тянулся долгий, прерывистый вопль боли. Мистер Макки очнулся от дремоты и ошалело направился к двери. На полпути он обернулся и уставился на эту сцену: его жена и Кэтрин, то бранясь, то утешая, спотыкались среди тесно стоявшей мебели, нося всё необходимое для помощи, а отчаявшаяся женщина на диване, обильно истекая кровью, пыталась расстелить номер «Городских сплетен» поверх гобеленовых сцен Версаля. Затем мистер Макки отвернулся и вышел. Сняв свою шляпу с люстры, я последовал за ним.
«Приходите как-нибудь пообедать», — предложил он, пока мы со скрипом спускались в лифте. «Куда?» — «Куда угодно». — «Не трогайте рычаг», — огрызнулся лифтёр. «Прошу прощения, — с достоинством ответил мистер Макки. — Я не заметил, что прикасаюсь к нему». — «Хорошо, — согласился я. — С удовольствием приду».
…Я стоял у его кровати, а он сидел под простынями в нижнем белье, держа в руках большую папку с фотографиями. «Красавица и чудовище… Одиночество… Старая лошадь бакалейщика… Бруклинский мост…»
Потом я лежал в полусне на холодном нижнем уровне Пенсильванского вокзала, смотрел в утреннюю «Трибюн» и ждал четырёхчасового поезда.
Глава 3
В летние ночи из дома моего соседа доносилась музыка. В его синих садах мужчины и девушки появлялись и исчезали, словно мотыльки, среди шёпота, шампанского и звёзд. Днём, в полный прилив, я наблюдал, как его гости ныряют с вышки на плоту или греются на горячем песке его пляжа, а два моторных катера рассекают воды пролива, буксируя аквапланы по водопадам пены. По выходным его «роллс-ройс» превращался в омнибус: с девяти утра и далеко за полночь возил компании в город и обратно, а автомобиль с кузовом универсал сновал, как проворный жёлтый жук, встречая все поезда. По понедельникам восемь слуг, включая дополнительно нанятого садовника, целый день трудились со швабрами, щётками, молотками и садовыми ножницами, устраняя опустошения минувшей ночи.
Каждую пятницу нью-йоркский торговец фруктами присылал пять ящиков апельсинов и лимонов; каждый понедельник те же апельсины и лимоны покидали чёрный ход пирамидой выжатых половинок. На кухне стояла машина, способная за полчаса выжать сок из двухсот апельсинов, — стоило лишь дворецкому двести раз нажать большим пальцем маленькую кнопку.
Не реже раза в две недели приезжала целая команда устроителей банкетов с несколькими сотнями футов парусины и таким количеством разноцветных лампочек, что огромный сад Гэтсби можно было превратить в рождественскую ёлку. На буфетных столах, украшенных блестящими закусками, пряные запечённые окорока теснились рядом с салатами арлекинской расцветки, поросятами в тесте и индейками, словно заколдованными в тёмное золото. В главном зале устанавливали бар с настоящей латунной перекладиной и запасали его джинами, спиртными напитками и наливками, столь давно забытыми, что большинство гостий были слишком молоды, чтобы отличить одну от другой.
К семи часам оркестр уже на месте — не какая-нибудь жиденькая пятёрка музыкантов, а целая оркестровая яма гобоев, тромбонов, саксофонов, виол, корнетов, флейт-пикколо, больших и малых барабанов. Последние купальщики вернулись с пляжа и переодеваются наверху; машины из Нью-Йорка стоят на подъездной дороге в пять рядов, а холлы, гостиные и веранды уже пестрят яркими чистыми цветами, волосами, коротко остриженными на причудливый новый лад, и шалями, о каких Кастилия не смела мечтать. Бар работает вовсю, очередные подносы коктейлей уплывают в сад, пока воздух не оживает от болтовни и смеха, мимолётных намёков и знакомств, тотчас забываемых, от восторженных встреч женщин, которые никогда не знали имён друг друга.