Фрэнсис Гис – Жизнь в средневековой деревне (страница 12)

Когда иностранные покупатели шерсти, имея в виду долгосрочные вложения, стали настаивать, чтобы в сараях, где стригли овец и хранили шерсть, были устроены дощатые полы – чего добилась, например, торговая компания из Кагора от цистерцианского аббатства Пайпвелл, – в Рэмси исполнили пожелание, но это был максимум того, на что соглашались пойти «передовые» сеньоры¹⁶⁷. Крупные перемены в британском сельском хозяйстве, признаком которых стали огораживания, начали происходить, и притом очень медленно, лишь в XV веке.

Довольные ростом доходов и своим образом жизни, все более роскошным, сеньоры в массе своей предпочитали добиваться получения того, что причиталось им, в рамках существующей системы, а не стремиться к ее улучшению. Манориальные обычаи по-прежнему регулировали жизнь деревни и даже укрепились, когда началось ведение записей; и сеньора, и крестьянина в целом устраивало положение вещей, стимулов для перемен не было. Сеньор полагался на обычай, благодаря которому на его полях всегда были работники, в сундуках – монеты, на столе – птица, сыр, мясо и эль. Крестьянин полагался на обычай, который фиксировал объем его повинностей и выплат, а также гарантировал, что он сохранит дом, придомовой участок, запашку и право на выпас скота.

Глава IV. Сельские жители

Образ жизни элтонца определялся тремя обстоятельствами: правовым статусом (свободный или несвободный), количеством земли и скота и, наконец (критерий, связанный с первыми двумя, но все же самостоятельный), социальным положением. Взаимодействие жителей деревни друг с другом лишь недавно привлекло внимание историков, ранее изучались в основном отношения крестьянина с сеньором. «Поместная сторона» жизни крестьянина затмевала «деревенскую», которая, однако, являлась более древней и более значимой: деревня возникла раньше. Тот факт, что информацию о деревне получить труднее, чем о поместье, никак не меняет этого вывода. Один из исследователей дает такое описание поместья: «система землевладения и землепользования, приспособленная к уже существовавшей сети деревень и хуторов»¹⁶⁸.

И деревня, и поместье играли свою роль в жизни крестьянина. Роль поместья зависела от того, был ли крестьянин свободным человеком или вилланом – различие, для которого законники стремились найти четкий критерий. Генри де Брактон, ведущий юрист XIII века, сформулировал принцип «Omnes homines aut liberi sunt aut servi» («Все люди либо свободны, либо подневольны»)¹⁶⁹. Брактон и другие законоведы пытались поместить виллана в систему римского права и при этом фактически определили его как раба. Такое соответствие могло существовать в правоведении, но на практике оно не работало. Будучи де-юре несвободными, многие вилланы де-факто приобрели привилегии свободных людей. Они покупали, продавали, завещали и наследовали имущество, включая землю. Практическая необходимость порождала обычай, а обычай опровергал римскую правовую теорию.

Еще во время составления «Книги Страшного суда» английского виллана фактически отнесли к свободным людям, «низшим из свободных», по выражению Фредерика Мейтленда. Вилланы занимали третью ступень из пяти, доступных для крестьянина: свободные люди (liberi homines); сокманы (sokemen); вилланы (villeins); коттеры (cotters), или бордары (bordars), то же, что крепостные на континенте; наконец, рабы, которые трудятся в доме и на участке господина в качестве работников и слуг¹⁷⁰. В течение столетия после составления «Книги Страшного суда» рабов в Англии не стало, но как именно это произошло, до сих пор неясно, – очевидно, они сделались либо слугами в поместье, либо арендаторами-вилланами. В то же самое время вилланы сделались несвободными людьми – и опять мы не знаем, вследствие чего. Историки полагают, что статус крестьянина был подвержен колебаниям в ту и другую сторону, что отражало крупные экономические сдвиги вне поместья, особенно рост городов – рынков сбыта сельскохозяйственной продукции. Родни Хилтон считает, что английских вилланов обложили новыми тяжелыми повинностями преимущественно в 1180–1190-х годах¹⁷¹.

Несвободное состояние виллана, или крепостного, никогда не было столь однозначным, как рабство, оно складывалось из множества конкретных ограничений. Виллан нес обременительные повинности в пользу сеньора, платил оброк в денежной или натуральной форме, подпадал под юрисдикцию господских судов. По словам Мейтленда, крепостной, или виллан, оставался «свободным человеком в отношениях со всеми людьми, кроме своего господина»¹⁷².

Сами понятия «свободный» и «несвободный» подразумевали массу юридических тонкостей. На континенте оттенки свободного и подневольного состояния проявились раньше, и вместе с ними возникло множество латинских терминов для обозначения несвободных: mancipium, servus, colonics, lidus, collibertus, nativus¹⁷³. В Англии терминология усложнилась еще больше. Разнообразие названий, обнаруживаемое уже в «Книге Страшного суда» и частично обусловленное региональными типами расселения, в течение двух последующих столетий возросло до такой степени, что на 1279 год в Кембриджшире для понятия «житель деревни» существовало двадцать терминов: некоторые имели, по сути, одно и то же значение, но были и такие, что указывали на небольшие различия. Чуть севернее, в Южном Линкольншире, появилось, кроме этих, еще восемь обозначений. К «настоящим джунглям правил, регулирующих социальные отношения» (выражение Эдварда Миллера и Джона Хэтчера), добавилось то обстоятельство, что сама земля считалась либо «свободной», либо «вилланской»: в первом случае ее владелец уплачивал денежную ренту, во втором – отрабатывал повинности. Первоначально арендаторы-вилланы владели только «вилланской» землей, но к XIII веку многие вилланы стали обладателями «свободных» наделов, а многие свободные люди – «вилланских»¹⁷⁴.

Но если юридический статус земли определить было нелегко, ее экономический статус, как правило, был вполне четким, зримым и осязаемым: человек владел столькими-то акрами земли, столькими-то головами коров и овец. Жорж Дюби, говоря о континенте, замечает: «Раньше классовые различия зависели от наследственных и юридических барьеров, отделявших свободных людей от несвободных, но к 1300 году главную роль стало играть экономическое положение человека»¹⁷⁵. В Англии сдвиги происходили, возможно, чуть медленнее – но явно в том же направлении. Богатый виллан имел больше влияния в деревне, чем безденежный свободный человек.

В отношениях между жителями деревни – можно назвать это «социологией деревни» – многое остается неясным, но немало всего можно узнать из документов манориальных судов, в которых отражалось не только исполнение обязательств перед сеньором, но и взаимодействие между жителями деревни – ссоры, тяжбы, браки, наследование имущества, продажа и покупка земли, хозяйственная деятельность, преступления.

Как раз тогда произошло событие, крайне облегчившее идентификацию отдельных людей и семей, населявших деревни: появление фамилий. Список элтонцев, составленный около 1160 года и включенный в картулярий аббатства Рэмси, – в нем перечислены тогдашние арендаторы, их отцы и деды – содержит лишь несколько фамилий. Последние происходят от места рождения (Ральф из Эйскерча, Ральф из Уолсокена, Гилберт из Ньютона), рода занятий (Турольд Прист [священник], Томас Клерк [клирик], Гилберт Рив [староста], Ральф Шумейкер [сапожник]) или имени отца (Ричард, сын Реджинальда). Но для большинства жителей деревни есть только имена: Уолтер, Томас, Ральф, Роджер, Роберт, Эдвард¹⁷⁶.

Столетие спустя, судя по спискам манориального суда и документам королевской переписи, фамилии имелись почти у всех элтонских арендаторов. Одни, как и имена, написаны на латыни, другие – по-английски: Robertus ad Crucem (Роберт у креста) и Henricus Messor (Генри Хейворд), но порой и на том и на другом языке одновременно – lohannes Page (Джон Пейдж), Henricus Wollemonger (Генри Вулмангер) и Robertus Chapman (Роберт Чепмен; Chapman – староанглийское слово, означающее «торговец»; в других латинских записях он фигурирует как Robertus Mercator). Нередко бывает так, что трудно сказать, обозначает ли латинское слово фамилию, профессию или должность: так, «Henricus Faber» может быть Генри Смитом (Кузнецом) или кузнецом Генри, а в других записях он может быть упомянут как «Генри, сын Гилберта», или «Генри у воды», или «Генри из Барнуэлла». Сын Джона Даннинга, который покинул деревню и стал дубильщиком кож (tanner) в Хейхеме, всегда будет Джоном Таннером.

Почти все фамилии образованы одним из трех способов: от христианского имени родителей (или бабки/деда); от занятия, должности и (иногда) юридического статуса; места происхождения либо места проживания в деревне. В первую категорию входит семья Фронси, возможно происходящая от «Фрэнсиса», упомянутого в описании поместья XII века, который владел виргатой и шестью акрами; Гослины; Блэнделы (в XII веке Блэндел владел тремя виргатами); Бениты (Бенедикты); Хуберты и многочисленные фамилии, которым предшествуют слова son of – «сын такого-то» (Александр, сын Гилберта; Николас, сын Генри; Роберт, сын Джона). В нескольких случаях используется имя матери: Уильям, сын Летиции, Агнес, дочь Беатрис. Джеймс Рэфтис, исследовавший деревню Уорбойс, заметил, что фамилии, образованные от христианских имен родителей, постепенно утрачивали элемент «сын», и человек становился просто Александром Гилбертом, Николасом Генри, Робертом Джоном. Наконец во второй половине XIV века «сын» вновь начинает встречаться в отдельных случаях: Джонсон, Джеймсон, Уильямсон¹⁷⁷.