Фрэнсис Гис – Жизнь в средневековом замке (страница 11)
Генрих III, переезжая из одной резиденции в другую, заблаговременно отдавал распоряжения:
Поскольку уборная… в Лондоне расположена в неподобающем и нечистом месте, из-за чего там стоит дурной запах, мы повелеваем, во имя преданности и любви, связывающей Вас с нами, чтобы Вы никоим образом не забыли приказать устроить другую уборную… в более подходящем и чистом месте, которое Вы можете выбрать там, даже если это обойдется в сто фунтов, и она должна быть готова до праздника перенесения мощей святого Эдуарда, до того, как мы явимся туда.
Перед приездом в Йорк на бракосочетание своей дочери Маргариты с Александром III Шотландским (1251) король указал, что необходимо соорудить уборную шести метров в длину, «с глубокой ямой», рядом с его комнатой в архиепископском дворце.
В качестве туалетной бумаги часто использовали сено. Как повествует Джоселин де Бракелонд, аббату Самсону из Бери-Сент-Эдмундс однажды ночью приснилось, что некий голос велит ему встать. Он проснулся и обнаружил, что свеча, неосторожно оставленная другим монахом в уборной, вот-вот упадет на сено.
К концу XIII века замок стал намного более комфортабельным и удобным, предоставлял больше возможностей для уединения. Хозяин замка с супругой, некогда евшие и спавшие в большом зале вместе со своими домочадцами, постепенно перебрались в личные покои. Епископ Роберт Гроссетест считал, что склонность к уединению зашла слишком далеко, и советовал графине Линкольнской: «Если болезнь или усталость не препятствует этому, старайтесь принимать пищу в зале, перед Вашими людьми, ибо это принесет Вам немалую пользу и честь… Запретите обедать и ужинать вне зала, в личных комнатах, ибо это ведет к ненужным тратам и не приносит никакой чести господину и госпоже».
Столетием позже Уильям Ленгленд в «Видении о Петре Пахаре» делал такие же предостережения, что и епископ. Ленгленд винил во всем технические усовершенствования – после появления камина с дымоходом обитатели дома перестали собираться вокруг центрального очага, как в старые времена:
Глава IV. Госпожа
[Госпожа де Файель] вошла, с золотой диадемой на белокурых волосах. Кастелян приветствовал ее со вздохом: «Госпожа, пусть дарует вам Бог здоровье, почет и радость». Та ответила: «А вам пусть дарует Бог отраду, покой и здоровье». Затем он взял ее за руку и усадил рядом с собой… Он поглядел на нее, не говоря ни слова, слишком взволнованный, чтобы произнести что-нибудь, и побледнел. Заметив это, госпожа извинилась за отсутствие мужа. Кастелян ответил, что любит ее и, если она не смилуется над ним, все ему будет безразлично. Госпожа напомнила ему, что она замужем и он не должен просить у нее ничего, что может запятнать ее честь или честь ее господина. Он ответил, что ничто не удержит его от служения ей до конца его жизни.
Волосы у нее были светлые, в пышных кудрях, глаза ясные и веселые, продолговатое лицо, прямой и тонкий нос, а губы алее, чем вишня или роза летнею порою, зубы мелкие и белые, а упругие груди приподнимали ее одежду, как два маленьких волошских ореха. Она была стройна в бедрах, и стан ее можно было охватить пальцами. Цветы маргариток, которые она топтала своими ножками и которые ложились под ее стопами, казались совсем черными по сравнению с ними – так бела была эта девушка[3].
Госпожа де Файель и Николет – героини двух популярных романов XIII века. Рено де Куси поклонялся своей прекрасной даме, «лучшей, благороднейшей и умнейшей в мире», носил с собой ее рукав, чтобы в бою ему сопутствовала удача, слагал в ее честь песни и выдержал мучительные испытания, прежде чем добиться ее благосклонности. Прекрасная, совершенная, обожаемая, она посвятила свою жизнь любви, презрев узы законного брака. Что до Николет, то ее внешность воплощала собой средневековый идеал: белокурая, хрупкая, светлокожая, с мальчишеской фигурой.
Подобные дамы завораживали влюбленных в них мужчин в многочисленных романах XII–XIII веков, но неясно, до какой степени реальные хозяйки замков соответствовали этому описанию. Мы мало что знаем о характере и личной жизни тех, кто жил рядом со своими мужьями в Чепстоу и других замках. Несомненно лишь одно: хозяйка замка обычно была пешкой в политических и экономических играх, которые велись мужчинами.
Женщина могла владеть землей, наследовать, продавать и дарить ее, судиться за нее. Но по большей части она проводила жизнь под крылом мужчины: до замужества – отца, потом – мужа, пока не становилась вдовой. Если отец умирал до того, как дочь вступала в брак, ее брал под опеку его сеньор, который проявлял законную обеспокоенность ее будущим браком: ведь муж сироты становился его вассалом. Когда речь шла о наследнице большого состояния, брак становился очень выгодной сделкой для сеньора – претендент мог заплатить большую сумму. Но и без этого опека была желанной целью: опекун получал весь доход с имения подопечной до ее замужества. Многие судебные разбирательства в Средние века касались богатых подопечных, и даже состояния среднего размера разжигали алчность. В 1185 году Генрих II повелел составить перечень всех вдов и наследниц в королевстве, чтобы корона в случае чего могла выдвинуть претензии. Все подверглось тщательной переписи: перечень содержал сведения о возрасте, детях, количестве земли и скота, арендной плате, сельскохозяйственных орудиях и другом имуществе вдов. Вот типичная запись:
Алиса де Бофоу, вдова Томаса де Бофоу, под опекой сеньора короля. Двадцать лет, наследник – один из сыновей, всего их двое. Стоимость ее земель в Ситоне – 5 ф[унтов] 6 ш[иллингов] 8 п[енсов], вместе со следующим имуществом: два плуга, сто овец, два тягловых животных, пять свиноматок, один кабан и четыре коровы. За первый год, что земля была в ее руках, она получила плату за землю в 36 ш. и 8 п. и два фунта перца, и, кроме этой платы, держатели вручили ей 4 ш. и три воза овса.
Аббат Самсон из Бери-Сент-Эдмундс решительно выступил против Ричарда Львиное Сердце, сына Генриха II. Предметом соперничества послужила опека над богатой сиротой трех месяцев от роду. В конце концов король уступил, получив от аббата несколько охотничьих собак и лошадей. Но планы Самсона сорвались – наследницу увез ее дед, и прелату пришлось продать свое право на опеку архиепископу Кентерберийскому за 100 фунтов. Повзрослев, девочка выросла в цене: архиепископ, в свою очередь, продал это право Томасу де Бергу, брату королевского постельничего и будущему юстициарию, за 500 марок (333 фунта).
Дочь крупного феодала обычно покидала дом, отправляясь в замок другого благородного семейства или в монастырь, где могла провести всю жизнь, если не была замужем. Образование девочек, по мнению современников, явно выигрывало по сравнению с образованием, которое получали их братья. Эти различия шутливо преувеличивались авторами романов: по их словам, мальчики учились «кормить птиц, охотиться с соколом, обращаться с охотничьими собаками, стрелять из лука, играть в шахматы и триктрак» или «фехтовать, ездить на коне и состязаться на турнире», девочки же – «работать иглой и веретеном… читать, писать и говорить на латыни» или «петь песни, рассказывать истории и вышивать». Знатные дамы покровительствовали поэтам и сами писали стихи, некоторые усердно учились. Как и их мужья, женщины занимались охотой, включая соколиную (на своих печатях они нередко держат сокола), играли в шахматы.
Девичество было недолгим. Брачный возраст для женщин наступал в двенадцать лет, замуж выходили обычно в четырнадцать. Наследницы порой формально вступали в брак, будучи пятилетними, а обручались еще раньше, правда такие союзы могли быть расторгнуты до консумации. К двадцати годам у женщины уже было несколько детей, к тридцати она могла – если выжила после всех родов – овдоветь и снова выйти замуж или иметь внуков.
Брак крестьянской девушки еще мог заключаться с учетом ее личного выбора и симпатий (на селе, как правило, он следовал за беременностью), но брак благородной дамы был слишком серьезным делом, и сердечная склонность в расчет не принималась. Случались и исключения. Элеонора, сестра Генриха III, вышедшая за владельца Чепстоу, графа Уильяма Маршала II, в девять лет и овдовевшая в шестнадцать, стала затем женой Симона де Монфора, графа Лестера, в 1238 году. Церемония проходила в личной капелле короля в Вестминстерском дворце, причем Генрих сам подвел невесту к алтарю. На следующий год король поссорился с Монфором – тот, как признался Генрих, «подло и тайно осквернил» Элеонору во время ухаживания. «Ты соблазнил мою сестру до брака, и когда я узнал об этом, то отдал ее тебе в жены против воли, чтобы избежать скандала», – передает Матвей Парижский слова короля.
Однако существуют свидетельства о том, что многие браки оказывались счастливыми. Жоффруа де ла Тур, дворянин, живший в XIV веке, так описывает свою покойную жену:
…справедливая и добрая, знавшая все о чести… и о честном поведении, колокол и цветок всяческой доброты; и я так восхищался ею, что сочинял для нее песни, баллады, рондо, лэ и разные другие вещи, прилагая все свое разумение. Но смерть, что воюет со всем в мире, отняла ее у меня, что принесло мне много скорбных мыслей и великое уныние. Вот уже больше двадцати лет я преисполнен великой скорби. Ибо сердце истинного влюбленного никогда не забудет женщину, которую он по-настоящему любил.