Фрэнсис Гис – Брак и семья в средние века (страница 13)

Одним из способов обойти согласие родителей было похищение невесты — обычное дело в раннее Средневековье, — которое могло совершаться как при ее соучастии, так и без него. В начале VI в. главной задачей судебников было исключить кровную месть с помощью компенсаций семье или пострадавшему — жениху или мужу. Для насильников и похитителей была составлена свадебная формула, превращавшая преступника в жениха, приносящего публичные извинения: «Дорогая и возлюбленная жена, общеизвестно, что я завладел тобой против твоей воли и воли твоих родителей и что преступлением похищения я связал тебя со своей участью, которая могла бы подвергнуть мою жизнь опасности, если бы только священнослужители и уважаемые люди не восстановили понимание и мир; было договорено, что я даю тебе положенное в виде [дара]. Поэтому в качестве компенсации я дарю тебе [следует перечень имущества]»[139].

Не все судебники допускают в таких случаях брак, даже если похищенная женщина согласна на него. Некоторые налагают твердо установленный штраф, другие — объявляют союз недействительным. Церковный синод 557 г. предписывал отлучать похитителя от церкви в случае похищения девушки против воли родителей. В 596 г. король Хильдеберт установил смертную казнь за похищение силой, а если женщина была согласна на брак, то — при отсутствии одобрения родителей — виновная пара приговаривалась к изгнанию или Смерти[140].

Обычная процедура заключения брака у германцев состояла из трех элементов, как и во времена Тацита: обручения, соглашения об условиях брака и свадебного празднества. Григорий Турский описывает церемонию обручения: в ее конце молодой человек дарит кольцо, поцелуй и пару туфель. Семье невесты он дарит arrha, памятный дар — реликт древнего выкупа за невесту, название которого сохраняет латинское наименование любой выплаты, гарантирующей доставку товара. Помолвка может теперь быть разорвана только с согласия обеих сторон, причем штраф за разрыв помолвки был выше, если его инициатором являлась женщина[141].

Однако arrha не была единственным обязательством жениха. На протяжении VI–VII вв. экономическая основа германского брака существенно изменилась. Если раньше выкуп за невесту шел целиком ее семье, то теперь дар жениха выплачивался самой невесте и увеличивался за счет Morgengabe («утреннего дара»), преподносимого на следующий день после свадьбы в знак того, что невеста рассталась с невинностью, а жених утвердился в своих сексуальных правах. Как дар невесте, так и утренний дар обычно определялись в денежном выражении при обсуждении условий брака, но чем дальше, тем чаще представляли собой земельные дарения, становясь тем самым вкладом в обеспечение не только невесты, но и нового супружеского домохозяйства. Правда рипуарских франков устанавливает размер утреннего дара в 50 солидов, четверть вергельда свободного человека или стоимость 25 волов[142].

Таким образом, брак больше не считался ни результатом взаимного согласия, как у римлян, ни покупки невесты, как у древних германцев, но рассматривался как осуществление супружеских отношений и выплат невесте. «В раннее Средневековье, — пишет Диана Хьюз, — брак состоял в формальных супружеских отношениях, и утренний дар был свидетельством их осуществления». Церковь санкционировала новые отношения: папы и соборы заявляли, что законный брак требует, чтобы жених обеспечил дар невесте[143]. В то же время старый mundium, или формальная власть над невестой, частично утратил свое значение. Лангобардские Эдикты Ротари (643 г.) признают брак, в котором муж не сумел обрести власть[144].

Вклад невесты в брак состоял не в земле или деньгах, но в приданом, состоявшем у бедных слоев населения из постельного белья и предметов домашнего обихода, необходимых для основания нового хозяйства, у знати же — из драгоценных камней, одеяний и обстановки. Приданое франкской принцессы Ригунты, выходившей замуж за сына визиготского короля Испании, везли на 50 возах. К несчастью, стражники принцессы растащили большую часть сокровищ, а граф Тулузы забрал остальное. Унижение заставило ее вернуться домой, как сообщает Григорий Турский, и предаться разврату[145].

О свадебных церемониях VI в. сохранилось мало сведений. Основной чертой была их публичность; Арльский собор, постановивший, что дар жениха является обязательным, указывал также: «и никто не может жениться, не объявив публично о свадьбе»[146]. Благословение священника во многих регионах стало обычным, хотя и не строго обязательным элементом.

Хотя церковное учение о нерасторжимости брака прямо противоречило как римскому, так и германскому бракоразводному праву, церковные соборы первых двух столетий Средневековья почти не прилагали усилий, чтобы изжить разводы, а те действия, которые они предпринимали, не приносили результатов. Установленная законом бракоразводная формула откровенно начиналась словами: «Поскольку между таким-то и такой-то, его женой, нет Божьего согласия, но между ними царят раздоры, и они в результате не могут договориться ни о чем, оба хотят расстаться, что они и сделали. Они решили, что каждый из них волен посвятить себя служению Богу в монастыре или заключить новый брак»[147].

Согласно германскому законодательству, мужчина мог развестись с женой по разным причинам: бесплодие, измена (за это преступление он мог убить ее и ее любовника), болезнь, препятствующая выполнению его супружеских обязанностей. Если он был готов отказаться от контроля над ее собственностью и выплатить ей компенсацию, ему не требовалось вообще никаких обоснований. Напротив, жены не могли инициировать развод, даже если мужья изменяли им. Судебники интересовались не моральными проблемами, а защитой интересов семьи и распределением собственности.

В противоположность закону, церковь прежде всего интересовалась моральным аспектом, но продвигалась вперед с осторожностью. Собор в Агде (506 г.) постановил, что мужчина не может отвергнуть свою жену, не представив вопрос на рассмотрение епископа. Это постановление было в целом проигнорировано[148]. Последующие соборы (в Компьене в 757 г., Вербери в 758 или 768 г.) называют несколько уважительных причин развода: проказа, заговор с целью убийства одного из супругов, вступление одного из супругов в монашеские ордена, отдача в рабство одного из супругов. Каноны, принятые в Вербери, делают специальное — и трогательное — исключение в случае рабства: если один из супругов продал себя в рабство, чтобы спасти семью от голодной смерти, то второй супруг не имеет права повторно жениться или выйти замуж[149].

Пенитенциалии осторожно рекомендуют враждующим супругам проявлять терпимость, но не запрещают развод безоговорочно. Пенитенциалий Финниана предупреждает, что мужчина не должен разводиться со своей бесплодной женой, поскольку Господь все же может обойтись с ними, как с Авраамом и Сарой, т. е. дать им ребенка после многих лет брака. Даже если жена изменила мужу, он «не должен брать другую жену, пока жива первая»; более того, если она покаялась и искупила свою вину, он обязан взять ее назад «как рабыню, со всей набожностью и покорностью». Брошенная жена также не должна снова выходить замуж, но ждать «в терпеливом воздержании», чтобы муж взял ее обратно. Любой из супругов, изменивший другому, подлежит наказанию в течение года: он (или она) должен жить на хлебе и воде и спать один[150].

Пенитенциалий Теодора прямо говорит, что женщина не может развестись с мужем, даже если он прелюбодействует; единственной причиной может быть только его уход в монастырь. Законный брак не может быть расторгнут без согласия обеих сторон. Тем не менее, при первом браке каждый из супругов может дать другому разрешение уйти в монастырь, а мужчина, отвергший свою жену и женившийся вторично, подлежал только длительной епитимье[151]. Если женщина имела возможность доказать, что ее муж импотент, брак расторгался, и она имела право выйти замуж снова[152]. Если жена оставляла мужа из «презрения к нему» и отказывалась вернуться, муж должен был проявлять терпение в течение пяти лет, а затем мог жениться «с согласия епископа»[153]. Теодор надеялся, что даже прелюбодейку можно примирить с мужем, причем в этом случае «наказание ей определяет не священнослужитель, а муж»[154].

Не одобряя повторный брак, церковь оказывалась более или менее солидарной с германским правом и обычаем, которые стремились защитить собственность и детей от первого брака. Пенитенциалий Теодора предусматривал следующие наказания: посты по средам и пятницам и три 40-дневных поста в течение года за повторный брак; такой же пост, но в течение семи лет — за третий брак. Для овдовевших же супругов епитимья была значительно мягче: месяц для вдовца и год для вдовы[155].

Более деликатной проблемой для церкви был брак священников. Следуя взглядам апостола Павла на преимущества целомудрия, священникам было запрещено жениться уже в III в. Это не мешало принимать посвящение многим уже женатым мужчинам, в том числе представителям знати, занимавшим высокие должности в светской администрации, губернаторам, сенаторам и др., когда они обращались в христианство и становились епископами. Поместный собор 306 г. в Эльвире, Испания, постановил, что священники и епископы, как женатые, так и неженатые, должны воздерживаться от секса, но на вселенском Никейском соборе 325 г. этот вопрос обсуждался вновь, и было решено не настаивать на целомудрии священнослужителей[156]. Вплоть до VI в. проблема целибата не слишком беспокоила церковь, но в VI в. синоды впервые начали отказывать в священническим сане мужчинам, женатым более одного раза и женатым на вдовах, при том, что посвящение в сан женатых мужчин продолжалось. Возник вопрос, могут ли священники и прелаты спать со своими женами или они обязаны избегать сексуальных отношений? «Обязаны», — начали настаивать поместные соборы. «Епископ должен обращаться со своей женой как с сестрой», — провозгласил четвертый Орлеанский синод (541 г.). Признавая трудности проведения этого установления в жизнь, синод постановил, чтобы каждый женатый иерарх, диакон или субдиакон «постоянно имел при себе клирика, который повсюду следовал бы за ним и спал в одной с ним комнате. Семь субдиаконов или лекторов или светских людей должны чередоваться для надзора», потому что «люди будут не уважать, а порицать священнослужителя, который сожительствует со своей женой, ибо он будет доктором распущенности вместо того, чтобы быть доктором покаяния»[157].