Фрэнсис Бернетт – Маленький лорд Фаунтлерой (страница 13)

– Что такое? – спросил его дед. – Почему ты остановился?

Лорд Фаунтлерой несколько неловко поерзал на стуле, словно бы смутился от какой-то пришедшей в голову мысли.

– Я просто подумал, вдруг вам неприятно слушать, – ответил он. – Вдруг там был кто-то из ваших. Я забыл, что вы англичанин.

– Можешь продолжать, – сказал милорд. – Никого из моих там не было. Ты забыл, что ты тоже англичанин.

– Ой! Нет, – торопливо возразил Седрик. – Я американец!

– Ты англичанин, – хмуро повторил граф. – Твой отец был англичанином.

Его слегка позабавил этот спор, но вот Седрику стало не до смеха. Мальчик никогда даже не задумывался о таком поразительном повороте событий и теперь почувствовал, как вспыхивает до корней волос.

– Я родился в Америке, – запротестовал он. – Если кто родился в Америке, значит, должен быть американцем. Прошу прощения, – посерьезнев, добавил Седрик учтиво, – что возражаю вам. Понимаете, мистер Хоббс мне сказал, что если опять будет война, то я должен… должен быть американцем.

Граф издал мрачный смешок – пусть короткий и угрюмый, но это все же был настоящий смех.

– Вот как, значит?

Он терпеть не мог Америку и ее жителей, но ему забавно было видеть, как искренне и увлеченно рассуждает этот маленький патриот. Он подумал, что такой хороший американец может стать недурным англичанином, когда вырастет.

Они не успели снова углубиться в вопросы революции – к тому же такт подсказывал лорду Фаунтлерою не возвращаться к этой теме, – как настало время ужина. Седрик слез со стула, подошел к своему благородному сородичу и поглядел на его пораженную подагрой ногу.

– Хотите, я вам помогу? – спросил он любезно. – Можете на меня опереться. Один раз мистер Хоббс поранил ногу – на нее накатилась бочка картошки, – и он тогда на меня опирался.

Высокий лакей едва не улыбнулся, чем непременно подставил бы под удар свою репутацию и положение. Он всегда работал на аристократов, прислуживал в самых благородных домах и никогда не улыбался; в самом деле, он посчитал бы себя презренным и бестактным грубияном, если бы позволил себе, каковы бы ни были обстоятельства, такую непростительную вольность, как улыбка. И все же он едва удержался, сумев спасти себя лишь тем, что уставился поверх головы графа на весьма уродливую картину на стене библиотеки.

Граф оглядел своего доблестного юного родственника с ног до головы.

– Думаешь, тебе хватит сил? – спросил он грубовато.

– Думаю, хватит, – ответил Седрик. – Я крепкий. Мне ведь семь лет. Можете с одной стороны опереться на свою палку, а с другой – на меня. Дик говорит, у меня нешуточные мышцы для мальчика, которому только семь.

Он сжал кулак и согнул руку, чтобы граф мог полюбоваться на мышцы, которым Дик отпустил столь щедрую похвалу, и вид у него при этом был такой серьезный и важный, что лакей ощутил необходимость еще более внимательно вглядеться в уродливую картину.

– Что ж, – сказал граф, – попробуй.

Седрик подал ему трость и стал помогать подняться на ноги. Как правило, это делал лакей – и выслушивал при этом поток жестокой брани, когда его сиятельство ощущал очередной укол подагры. Впрочем, граф и в остальное время бывал не особенно вежлив, и не раз огромные лакеи, прислуживая ему, дрожали от макушки до пят в своих роскошных ливреях. Но этим вечером он не бранился, хоть больная нога мучила его сильнее, чем обычно. Граф решил провести эксперимент: медленно поднялся и положил руку на храбро предложенное ему детское плечико. Маленький лорд Фаунтлерой, не отрывая глаз от больной ноги деда, осторожно сделал шаг вперед.

– Обопритесь на меня, – сказал он с ободряющей сердечностью. – Я пойду очень медленно.

Будь на его месте лакей, граф меньше опирался бы на трость и больше – на помощника. Однако частью его эксперимента было дать внуку почувствовать нелегкое бремя. И в самом деле, бремя оказалось довольно тяжелым, и уже через несколько шагов лицо юного лорда порядком раскраснелось, а сердце стучало сильнее обычного, но он упорно напрягал все силы, думая о своих мышцах и о том, как их похвалил Дик.

– Не бойтесь на меня опираться, – запыхавшись, выдавил он. – Я выдержу… если… если нам не очень далеко идти.

Обеденный зал и вправду располагался не так уж далеко, но Седрику показалось, что прошла целая вечность, прежде чем они добрались до места графа во главе стола. Рука на его плече, казалось, с каждым шагом тяжелела, лицо мальчика заливалось все более жарким румянцем, дышать становилось труднее, но он даже не подумал отступиться; напрягая все свои мальчишеские силы, он высоко держал голову и подбадривал хромавшего рядом графа.

– Вам очень больно стоять на этой ноге? – спросил он. – А вы не пробовали ванночку из теплой воды с горчицей? Мистер Хоббс держал свою ушибленную ногу в теплой воде. Говорят, арника тоже очень помогает.

За ними медленно брел огромный пес, а следом шагал высоченный лакей; всякий раз, как он бросал взгляд на малыша, который напрягал все силы и с таким добросердечием терпел свою ношу, на лице великана мелькало странное выражение. Граф лишь однажды искоса поглядел вниз на раскрасневшиеся щеки мальчишки, но и в этом взгляде читалось что-то загадочное. Когда они вошли в комнату, где им предстояло ужинать, Седрик увидел, что она тоже очень просторная и величественная. Лакей, ожидавший за стулом во главе стола, уставился на них во все глаза.

Но вот наконец они добрались до места. Граф убрал руку с плеча мальчика и уселся. Седрик достал платок Дика и вытер лоб.

– Теплый сегодня вечер, не правда ли? – сказал он. – Наверное, камин вам нужен из-за… из-за ноги, но мне немножко жарко.

Беспокоясь о чувствах своего благородного сородича, он ничем не хотел намекнуть, будто в обстановке есть что-то лишнее.

– Ты ведь тяжело потрудился, – сказал граф.

– О нет! – возразил лорд Фаунтлерой. – Не так уж тяжело, но чуточку взопрел. Летом это немудрено. – И он продолжил с энтузиазмом тереть мокрые локоны на лбу шикарным носовым платком.

Ему приготовили место на другом конце стола, напротив деда. Тяжелый стул с подлокотниками предназначался для человека гораздо более крупного, чем он; впрочем, как и все в доме до сей поры: просторные комнаты с высокими потолками, массивная мебель, высоченный лакей, огромный пес, сам граф – все, словно нарочно, подобралось так, чтобы Седрик почувствовал себя очень маленьким. Но это его не тревожило – он никогда не считал себя особенно большим или важным и вполне готов был приноровиться к обстоятельствам, которые оказывались сильнее его.

Пожалуй, он и вправду никогда еще не выглядел таким крохотным, как сидя на этом огромном стуле за дальним концом стола. Несмотря на свое уединенное существование, граф предпочитал жить с некоторой пышностью. Вечернюю трапезу он любил и ужинал с большими церемониями. Седрик смотрел на него поверх великолепного поблескивающего хрусталя и посуды, которая его неопытному глазу казалась просто верхом изящества. Чужой человек, заглянувший сюда, вполне мог бы улыбнуться этому зрелищу: просторный величественный зал, рослые слуги в ливреях, яркий свет, мерцание серебра и хрусталя, суровый на вид пожилой дворянин во главе стола и очень маленький мальчик на другом конце. Ужин для графа был делом весьма серьезным – как и для повара, в особенности если его сиятельство оказывался недоволен или не проявлял аппетита. Сегодня, впрочем, аппетит у него разыгрался нешуточный – возможно, потому, что графу было о чем задуматься, кроме пикантности закусок и густоты соусов. Пищу для размышлений ему предоставлял внук. Дед то и дело поглядывал на него через стол; сам он почти все время молчал, но сумел разговорить мальчика. Ему никогда даже не приходило в голову, что слушать ребенка может быть увлекательно, но лорд Фаунтлерой одновременно озадачивал и забавлял его. А еще он вспоминал, как опирался на его плечо – просто чтобы проверить границы смелости и выносливости мальчика, и его радовал тот факт, что его внук не дрогнул и как будто ни на мгновение не подумал отступиться от начатого дела.

– Вы не носите все время свой венец? – полюбопытствовал лорд Фаунтлерой.

– Нет, – ответил граф с мрачной ухмылкой, – он мне не идет.

– А мистер Хоббс сказал, что все время носите. Хотя потом, когда подумал, решил, что вам, наверное, приходится иногда его снимать – чтобы надеть шляпу.

– Да, – сказал граф, – время от времени приходится.

Один из лакеев внезапно отвернулся и коротко кашлянул, прикрывшись ладонью.

Седрик закончил трапезу первым, откинулся на стуле и оглядел комнату.

– Вы, наверное, очень гордитесь своим домом, – сказал он, – он такой красивый. Никогда не видел ничего красивее; но, конечно, мне всего семь, я пока еще не очень много повидал.

– Ты считаешь, я должен им гордиться? – спросил граф.

– Таким любой бы гордился, – ответил лорд Фаунтлерой. – И я бы гордился, будь это мой дом. В нем все прекрасное. И парк, и те деревья… какие они чудесные! И как у них листья шелестят! – Тут он на мгновение умолк и окинул стол каким-то тоскливым взглядом. – Это очень большой дом для всего двух людей, вам не кажется?

– Для двоих здесь как раз достаточно места, – ответил граф. – А ты находишь его слишком большим?

Маленький лорд смутился на миг.