Фрэнсис Бэкон – Великое восстановление наук, Разделение наук (страница 40)

Учение о личности человека охватывает главным образом два предмета, а именно рассмотрение слабостей человеческого рода и его преимуществ и превосходств. Страдания и несчастья человечества не раз оплакивались многими писателями в прекрасных и великолепно написанных сочинениях, как философских, так и теологических, чтение которых столь же приятно, сколь и назидательно.

Другая же наука, о преимуществах, еще заслуживает, как нам кажется, специальной разработки. Воздавая хвалы Гиерону, Пиндар удивительно изящно (как это ему присуще) говорит, что «он срывает вершины всех добродетелей»[241], Немалое значение для прославления величия и красоты человеческого духа могло бы иметь сочинение, в котором было бы собрано то, что схоласты называют крайностями, а Пиндар — вершинами человеческой природы. Главным источником для этого должна послужить сама история. Речь идет о крайних или высших ступенях совершенства, которых когда-либо могла самостоятельно достичь человеческая природа в той или иной духовной или телесной способности. Например, замечательная способность Цезаря, который, как говорят, одновременно мог диктовать пяти секретарям, или изумительная выучка древних риторов — Протагора, Горгия и философов — Каллисфена, Посидония, Карнеада, способных экспромтом произнести большую изящную речь на любую тему, защищая с одинаковым успехом противоположные тезисы, в немалой степени прославили могущество человеческого таланта. Другой пример, быть может, менее полезной, но еще более эффектной способности приводит Цицерон, говоря, что его учитель Архий «мог экспромтом произнести множество великолепных стихов на тему, о которой в тот момент шла речь»[242]. О величайших способностях человеческой памяти свидетельствует тот факт, что Кир или Сципион могли по именам назвать всех воинов своих многотысячных войск[243]. Не менее интеллектуальных велики и моральные достоинства человека. Изумительный пример стойкости являет нам знаменитая история об Анаксархе, который во время допроса и пыток откусил себе язык, чтобы не выдать тайны и выплюнул его в лицо тирана[244]. Не уступает ему в выдержке (хотя и проявившейся в обстоятельствах несравненно менее достойных) один бургундец, живший уже в нашу эпоху, — убийца герцога Оранского[245]. Его били железными прутьями и раздирали раскаленными клещами, но он не издал ни единого стона, а когда что-то случайно упало на голову одного из присутствующих, то этот шалопай, уже весь покрытый ожогами, среди страшных пыток даже расхохотался (хотя незадолго до этого плакал, когда ему обстригали его прекрасные волосы). Удивительную ясность духа и спокойствие в смертный час проявляло немало людей. Такое спокойствие проявил один центурион, о котором рассказывает Тацит. Когда воин, которому было приказано казнить его, крикнул ему, чтобы он сильнее вытянул шею, тот сказал: «Если бы ты сумел так же сильно ударить»[246]. А когда герцогу Саксонскому Иоганну, сидевшему за шахматной доской, принесли приказ о назначении на завтра его казни, то он, подозвав одного из присутствующих, сказал ему с улыбкой: «Посмотри-ка, разве не сильнее моя позиция в этой партии? А ведь он (указывая на своего партнера) после моей смерти станет хвастаться, что его позиция была лучше». Когда накануне казни нашего соотечественника Мора, канцлера Англии, к нему пришел цирюльник (посланный остричь его из боязни, что вид его с длинными ниспадающими волосами может вызвать сострадание у народа) и спросил его, не хочет ли тот остричься, тот отказался и, обращаясь к цирюльнику, сказал: «У меня с королем идет спор о моей голове, и, прежде чем он разрешится, я не стану на нее тратиться». И тот же Мор в самый момент казни, уже положив голову на роковую плаху, немного приподнялся и, отведя слегка свою отросшую бороду, сказал: «По крайней мере она-то не оскорбила короля». Но не будем заходить слишком далеко; достаточно ясно и так, к чему мы стремимся. Мы хотим, чтобы в какой-то одной книге были собраны все чудесные свойства человеческой природы, высшие проявления ее душевных и физических свойств и достоинств. Эта книга будет своего рода сводом триумфов человека. Здесь примером могут послужить сочинения Валерия Максима и Гая Плиния, их добросовестность и глубина суждения[247].

Учение о союзе или общей связи души и тела может быть разделено на две части. Подобно тому как союзники обмениваются между собой тем, чем они обладают, и оказывают друг другу взаимную помощь, так и это учение о союзе души и тела складывается из двух частей: описания того, каким образом эти две сущности (т. е. душа и тело) взаимно раскрывают друг друга и каким образом они взаимно воздействуют друг на друга с помощью знания (notitia), или указания и впечатления. Первая часть, т. е. описание того, что можно узнать о душе исходя из состояния тела и что — о теле исходя из акциденций духа, дала нам два вида науки о предсказании, один из которых известен благодаря исследованиям Аристотеля, другой — Гиппократа. Правда, в последнее время эти искусства включили в себя всякого рода суеверные и фантастические представления, однако если их очистить от этих вредных примесей и восстановить в их истинном состоянии, то окажется, что они покоятся на достаточно прочном природном основании и могут приносить немалую пользу в повседневной жизни. Первое из этих искусств — физиогномика, которая по строению тела и чертам лица определяет душевные наклонности; второе — толкование естественных снов, раскрывающее состояния и положения тела исходя из движений души. В первой из этих дисциплин кое-что, по моему мнению, требует развития. Дело в том, что Аристотель талантливо и мастерски исследовал тело в состоянии покоя, но он не рассматривал его в движении, т. е. оставил в стороне жесты, которые, однако, не меньше заслуживают научного изучения; польза же такого изучения превосходит то, что дает исследование неподвижного тела. Действительно, очертания тела указывают лишь на общие наклонности и стремления души, выражение же лица и движения отдельных частей тела свидетельствуют, кроме того, и об изменениях состояния души: о настроении и проявлении воли человека в данную минуту. Мне бы хотелось воспользоваться здесь в высшей степени удачными и столь же изящными словами Вашего Величества: «Язык поражает уши, жесты же говорят глазам»[248]. Это прекрасно известно множеству проходимцев и подлецов, которые ни на минуту не отрывают взора от выражения лица и движений собеседника и используют это в своих интересах — ведь именно в этом и состоит в значительной мере их ловкость и мудрость. И конечно, нельзя отрицать того, что выражение лица и жесты человека удивительным образом выдают его притворство и великолепно могут подсказать момент, когда удобнее всего обратиться к нему, а это составляет немаловажную часть житейской мудрости. Ведь никто же не считает, что такое искусство, имея какое-то значение по отношению к тем или иным отдельным людям, не выражает общего правила, ибо мы смеемся, плачем, краснеем, мрачнеем почти одинаково и в большинстве случаев то же самое можно сказать и о более тонких движениях души. Но если кто-нибудь захочет в этой связи вспомнить и о хиромантии, то пусть знает, что это абсолютно несерьезная и пустая вещь, недостойная вообще даже упоминания в такого рода сочинении. Что же касается толкования естественных снов, то эта наука излагается в некоторых ученых трудах, изобилующих, к сожалению, множеством самых нелепых измышлений. В данный момент я хочу только сказать, что этому искусству но дали еще достаточно прочного основания. А между тем оно сводится к следующему: если действие какой-то внутренней причины аналогично действию какой-либо внешней причины, то это внешнее действие обычно воспроизводится во сне. Например, давление, вызванное скоплением газов в желудке, сходно с давлением на живот какой-нибудь внешней тяжести, и поэтому люди во время ночных кошмаров видят во сне, что на них наваливается тяжесть, и видят при этом множество связанных с этим подробностей. Точно так же тошнота, вызванная морской качкой, похожа на тошноту, вызванную скоплением газов в животе, и поэтому ипохондрикам довольно часто снится, что они плывут на корабле и их качает. Можно привести бесчисленное множество аналогичных примеров.

Вторая часть учения о союзе души и тела, которую мы назвали «впечатление», еще не представляет собой сформировавшейся науки; эти вопросы лишь иногда вскользь затрагивались в сочинениях на другие темы. А эта часть имеет для себя такое же соответствие, как и первая. Ибо она рассматривает два вопроса; каким образом и в какой мере мокроты и все физическое состояние тела меняют душу и влияют на нее? или. наоборот, каким образом и в какой мере страсти и восприятия души изменяют тело и влияют на него? Первый вопрос, как мы знаем, иногда рассматривается в медицине, но и он странным образом оказался тесно связанным с религией. В самом деле, врачи выписывают лекарства для лечения душевных болезней, например мании или меланхолии, более того, они пытаются найти средства для восстановления хорошего настроения, для укрепления духа, для увеличения физических сил, для развития умственной деятельности, для улучшения памяти и т. п. Но установленные в секте пифагорейцев, в ереси манихейцев и в законе Магомета ограничения в выборе пищи и питья, омовения и другие правила, касающиеся тела, превосходят всякую меру. В религиозных законах существует множество предписаний, строго запрещающих употребление в пищу крови и жира, четко разделяющих животных на чистых и нечистых (имея в виду их употребление в пищу). Даже сама христианская вера, хотя и свободная и очистившаяся от мрака ложных верований, сохраняет все же требования постов, воздержаний и т. п что способствует унижению и умерщвлению плоти, рассматривая все это не только как чисто ритуальные, но и как полезные вещи. Основа же всех этих запретов (не касаясь собственно обрядовой стороны и искуса послушания) лежит именно в том, о чем мы здесь говорим, т. е. в том, что душа страдает вместе с телом. Если же какой-нибудь не очень умный человек подумает, что такого рода воздействие тела на душу ставит под сомнение бессмертие души или лишает душу ее власти над телом, то на такое легкомысленное сомнение достаточно такого же ответа. Пусть он возьмет в качестве примера, скажем, ребенка во чреве матери, который испытывает вместе с матерью одни и те же воздействия, однако же в положенное время покидает ее тело, или же монархов, которые, несмотря на свое могущество, иногда уступают просьбам своих слуг, сохраняя при этом свое царское величие.