Фрэнсис Бэкон – Великое восстановление наук, Новый Органон (страница 56)

Смысл мифа, как мне кажется, моральный, и, пожалуй, трудно найти что-нибудь лучшее во всей моральной философии. В образе Вакха изображается природа страсти, т. е. аффектов и волнений души. Ведь матерью всякой страсти, даже самой опасной, является не что иное, как влечение и жажда кажущегося блага: страсть всегда возникает в недозволенных желаниях, которым предаются прежде, чем обдумают и оценят их. А уже после того, как аффекты начинают бушевать, их мать (т. е. природа блага) разрушается и гибнет от невыносимого жара. Страсть же, пока она еще незрела, вскармливается и скрывается в человеческой душе (которая является ее родителем и представлена Юпитером), главным образом в низшей ее части (как в бедре); она колет, раздражает, угнетает дух, мешает его действиям и решениям, и они как бы хромают. И даже тогда, когда она, не встречая противодействия, с течением времени окрепнет и выльется в действие, она, однако, еще некоторое время воспитывается у Прозерпины, т. е. ищет себе убежище, остается тайной, как бы скрываясь под землей до тех пор, пока не сбросит с себя узду стыда и страха и, призвав на помощь дерзость, не постарается либо выдать себя за какую-нибудь добродетель, либо пренебречь даже самим позором. Удивительно верной является мысль о том, что всякий более или менее сильный аффект похож на существо, имеющее признаки обоих полов, ибо он всегда несет в себе и мужскую настойчивость, и женскую слабость. Великолепен также и образ воскресения Вакха после смерти. Ведь аффекты иной раз кажутся уснувшими и мертвыми, но ни в коем случае нельзя этому верить, даже если они погребены, потому что, если представится повод и удобный случай, они воскресают вновь.

И парабола об открытии виноградарства несет в себе большой смысл: ведь всякая страсть удивительно изобретательна и ловка в поисках пищи для себя. Но из всего, что известно людям, ничто не возбуждает сильнее и действеннее, ничто не воспламеняет так всякого рода волнения, как вино. Да и вообще оно разжигает все страсти. Очень удачно изображение аффекта как покорителя чужих земель, предпринимающего бесконечно дальний поход. Ведь страсть нигде не может успокоиться, но, подстрекаемая беспредельным и ненасытным желанием, стремится все дальше и жаждет нового. Страстям сопутствуют тигры и даже впрягаются в их колесницу: ведь после того, как страсть взбирается на колесницу и перестает ходить пешком, превращаясь в победителя и триумфатора, она становится жестокой, неукротимой и безжалостной по отношению ко всему, что ей противоречит или борется с ней. Остроумно и выведение пляшущих вокруг колесницы смешных демонов. Ведь любой аффект порождает во взгляде, в самом выражении лица и во всех движениях человека нечто нелепое, недостойное, суетливое и безобразное, и если иному кажется, что он великолепен и величествен в каком-нибудь аффекте (например, в гневе, возмущении, любви), то всем другим он представляется безобразным и смешным. В свите страсти мы видим и Муз. Ведь, пожалуй, нельзя найти почти ни одной страсти, которая бы не имела своих ученых хвалителей. И здесь снисходительность писателей нанесла ущерб величию Муз, которые вместо того, чтобы быть проводниками на жизненном пути, становятся прислужницами страстей.

Но особенно замечательна аллегория Вакха, полюбившего ту, которая была покинута другим. Ведь твердо известно, что страсть добивается и стремится к тому, что уже отвергнуто опытом. И пусть знают все, кто в угоду своим страстям, рабами которых они являются, безмерно высоко ценят возможность обладания предметом своих желаний, будь то почести, состояние, любовь, слава, знание или что-то еще, — пусть знают, что они стремятся к тому, что уже оставлено множеством людей, которые на протяжении чуть ли не всей истории, убеждаясь на опыте в тщетности своих желаний, отбрасывали и отвергали их. Не лишено глубокого скрытого смысла и то, что Вакху посвящен плющ. Здесь важны два момента: во-первых, то, что плющ и зимой остается зеленым, а во-вторых, что он растет, обвивая и охватывая множество предметов — деревья, стены, здания. Первое символизирует, что всякая страсть, подобно плющу во время зимних холодов, растет в результате сопротивления, оказываемого ей, стремясь к тому, что запрещено и в чем отказано, и набирает силу как бы путем антиперистасии. Во втором случае речь идет о том, что любая господствующая в человеческой душе страсть, подобно плющу, обвивает все человеческие действия и помыслы, примешивается к ним, соединяется и сливается с ними. Не удивительно и то, что Вакху приписывается создание обрядов, полных суеверий, ибо почти все безумные страсти расцветают в ложных религиях, или то, что считается, будто он насылает приступы безумия, ибо всякий аффект есть краткий приступ неистовства, а если он оказывается более сильным и прочным, то кончается безумием. Очень ясную аллегорию заключает в себе рассказ о растерзанных Пенфее и Орфее. Любой очень сильный аффект ненавидит и не выносит двух вещей: проявление интереса и любопытства к нему и желание дать спасительный и честный совет. Наконец, с полным основанием можно свести к параболе и смешение личностей Юпитера и Вакха: ведь любое благородное и знаменитое деяние, любой великий и славный подвиг могут иметь своим источником как добродетель, мудрость и величие духа, так и скрытые аффекты и тайную страсть (поскольку они находят удовольствие в известности и славе), так что не легко отличить деяния Вакха от деяний Юпитера.

Аталанта, отличавшаяся быстротой бега, вступила в состязание за победу с Гиппоменом. Условия состязания были такие: если Гиппомен победит, он возьмет в жены Аталанту; если будет побежден, его постигнет смерть. Никто не сомневался в исходе состязания, поскольку непреодолимое превосходство Аталанты в беге уже многих привело к гибели. Поэтому Гиппомен решил прибегнуть к хитрости: он добыл три золотых яблока и принес их с собой. Начался бег. Впереди бежала Аталанта. Тогда Гиппомен, видя, что он остается позади, и помня о задуманной хитрости, бросил одно из золотых яблок перед Аталантой, но не прямо перед ней, а в сторону, чтобы не только задержать ее, но и заставить свернуть с пути. И действительно, она по женской своей жадности, соблазнившись красотой яблока, оставила дистанцию, побежала за яблоком и нагнулась для того, чтобы поднять его. Гиппомен тем временем пробежал немалую часть дистанции и опередил соперницу. Однако та благодаря прирожденной быстроте бега наверстала потерянное время и снова его обогнала. Когда же Гиппомен во второй и в третий раз заставил ее задержаться, он в конце концов одержал победу, но хитростью, а не своим превосходством в беге.

Мне кажется, что этот миф представляет прекрасную аллегорию борьбы искусства и природы. Ведь искусство (изображенное в лице Аталанты) по своей силе, если ничто ему не мешает и не препятствует, значительно быстрее природы и, подобно более быстрому бегуну, скорее достигает цели. И это можно наблюдать почти в любой области. Например, мы видим, что плоды появляются поздно, если посадить косточки, если же сделать прививку — то быстро; что глина медленно превращается в камень, если же ее подвергнуть обжигу, она быстро твердеет. То же самое и в области моральной: утешения и время, как бы по доброте самой природы, приносят забвение страданий, философия же (которая является своего рода искусством жить) не дожидается этого срока, а сама приносит и предоставляет его. Но этой особой силе и способности искусства препятствуют, к неисчислимому ущербу для рода человеческого, золотые яблоки. Ибо среди всех наук и искусств не найдется ни одного, которое бы последовательно проделало свой истинный и законный путь и достигло своей цели, как финиша; нет, всегда искусства обрывают свои начинания, покидают дорожку состязания и сворачивают в сторону в погоне за выгодой и благополучием, подобно Аталанте:

И отклонилась с пути, и нагнулась за золотом жарким[179].

Поэтому нет ничего удивительного, если искусству не дано победить природу и по закону и условиям состязания уничтожить или разрушить ее; наоборот, происходит противоположное: искусство оказывается во власти природы и подчиняется ей, как замужняя женщина своему супругу.

Древние говорят, что человек был произведением Прометея, созданным им из глины, если не считать, что Прометей примешал к этой массе частички различных животных. А сам он, желая облагодетельствовать и сохранить свое творение и считаться не только создателем рода человеческого, но и его покровителем, тайно поднялся на небо, захватив с собой связку прутьев, подложил их под колесницу Солнца, и, когда они загорелись, он принес огонь на землю и передал его людям. Известно, что люди были не очень-то благодарны Прометею за его столь великую услугу.

Более того, сговорившись, они перед Юпитером обвинили Прометея за его открытие. И эта жалоба была принята совсем не так, как могло бы показаться справедливым, ибо Юпитеру и богам такое обвинение было весьма по сердцу. Поэтому они с удовольствием не только разрешили людям пользоваться огнем, но и пожаловали им еще один подарок, самый приятный и желанный из всех, — вечную юность; те же вне себя от радости по глупости погрузили божественный дар на ослика. Во время обратного пути ослик страдал от страшной, невыносимой жажды, и, когда он подошел к какому-то источнику, змея, охранявшая этот источник, не позволила ему напиться, покуда он не согласится отдать за это то, что несет на своей спине. Несчастный ослик принял это условие, и вот дар вечной юности за крошечный глоток воды от людей перешел к змеям. Однако Прометей не оставил своих козней и, примирившись с людьми, когда они потеряли этот дар, и сохраняя в душе злобу на Юпитера, не побоялся пойти на хитрость даже в жертвоприношениях богам. Говорят, что однажды он заколол Юпитеру двух быков, но при этом в шкуру одного из них положил мясо и жир обоих, а другую шкуру набил одними костями и с благочестивым и доброжелательным видом предложил Юпитеру сделать выбор. Юпитеру были отвратительны его козни и коварство, но, получив теперь случай отомстить, он выбрал быка, предложенного ему в насмешку, и решил наказать Прометея. Но так как он видел, что невозможно справиться с наглостью Прометея, если не наказать человеческий род (а Прометей безмерно гордился и чванился этим своим созданием), он приказал Вулкану сделать прекрасную и обаятельную женщину, которой каждый из богов принес свой подарок, почему ее и прозвали Пандора. В руки этой женщине дали изящный сосуд, в который заключили все беды и злосчастья, и лишь на самом дне сосуда пряталась Надежда. И вот Пандора со своим сосудом прежде всего направилась к Прометею, надеясь, что он, быть может, захочет взять сосуд и раскрыть его; но тот, будучи осторожным и хитрым, отказался его взять. Тогда она направилась к Эпиметею, брату Прометея (совсем, однако, не похожему на него по своему уму). Тот, ни минуты не медля, не раздумывая, открыл сосуд. Видя, что из него вылетают всевозможные несчастья и беды, он, не ко времени мудрый, поспешил как можно быстрее снова закрыть сосуд крышкой и только едва успел задержать находившуюся на дне сосуда Надежду. В конце концов Юпитер, обвинив Прометея во множестве тяжких проступков — в том, что он некогда украл огонь, что издевался над великим Юпитером, подстроив этот хитрый обман с жертвоприношением, что отверг его дар, наконец, еще и за то преступление, что он пытался совершить насилие над Палладой, заковал его в цепи и осудил на вечные мучения. По приказанию Юпитера его привели к Кавказским горам и приковали там к скале, так что он не мог даже пошевельнуться; днем к нему прилетал орел, который клевал его печень и пожирал ее; ночью же все, что было съедено, вырастало вновь, так что источник его страданий никогда не иссякал. Однако рассказывают, что эта казнь все же имела конец: Геркулес, переплыв через Океан в чаше, которую он получил от Солнца, подошел к Кавказским горам и освободил Прометея, поразив орла стрелой. В честь Прометея у некоторых народов были учреждены состязания в беге, во время которых бегуны несли зажженные факелы; и тот, чей факел гас, уступал место следующим за ним, а сам прекращал бег; победа в конце концов доставалась тому, кто первым приносил зажженный факел к финишу.