Фрэнк Херберт – Капитул Дюны (страница 56)
– Мне кажется, что судьбу не очень трогают твои проклятия.
– Я люблю тебя, но мне нельзя будет этого делать, когда я стану настоящей Преподобной Матерью.
Он ненавидел эти экскурсы, полные жалости к себе.
– Ты никогда не была ничем настоящим. – Он осторожно погладил ее по округлому животу.
– Я такая, как надо!
– Это слово они исключили из обихода, когда начали тебя делать.
Она отодвинулась от него, села и посмотрела Дункану в глаза.
– Преподобные Матери не имеют права любить.
– Я знаю.
Но Мурбелла была слишком захвачена своими собственными переживаниями.
– Когда меня подвергнут испытанию Пряностью…
– Любимая! Мне не нравится сама идея подвергать тебя страданиям под каким бы то ни было предлогом.
– Но как мне избежать этого? Я уже в прыжке. Скоро это падение ускорится, и тогда все произойдет очень быстро.
Он хотел отвернуться, но ее взгляд удержал его.
– Честное слово, Дункан. Я чувствую это. Это как беременность. Наступает момент, когда делать аборт становится очень опасно, и тогда остается одно – пройти предначертанный природой путь.
– Итак, мы любим друг друга. – Из огня да в полымя. Он отвлек мысли от одного опасного предмета и переключил их на другой, не менее опасный.
– Но они запрещают это.
Он взглянул на глазки видеокамер.
– Эти собаки наблюдают за нами, и у них есть клыки.
– Я
Он хотел выкрикнуть эти слова, но сдержался, понимая, что наблюдатели услышат и то, что не было сказано вслух. Мурбелла права. Нельзя обольщаться иллюзией, что можешь усыпить бдительность Преподобных Матерей.
Она смотрела на него, и ее глаза внезапно заволоклись какой-то пеленой.
– Какая ты сейчас чужая. – Он понял, какой Преподобной Матерью она станет.
Мурбелла иногда испытывала странное, похожее на отвращение чувство, когда думала о памяти, которую Айдахо сохранил о своих прошлых жизнях. Она считала, что предыдущие воплощения делали его похожим на Преподобных Матерей.
– Я столько раз умирал.
– Ты помнишь это? – Она каждый раз задавала ему один и тот же вопрос.
Он только молча покачал головой, не желая ничего говорить толкователям из службы наблюдения.
От частого повторения эти диалоги изрядно наскучили обоим. Иногда он даже не пытался занести эти воспоминания в секретный файл. Нет… это были встречи с другими людьми, долгая череда узнаваний.
Это было то, чего, как она сама говорила, хотела от него Шиана.
– Интимных тривиальностей. Это то, чего хотят все художники.
Шиана сама не понимала, чего просит. Все эти живущие в его памяти люди каждый раз приобретали новое значение. Новые паттерны внутри старых. Мельчайшие детали приобретали мучительную ясность, которой он не мог и не хотел делиться ни с кем… даже с Мурбеллой.
Мирские дела без счета. Знакомый голос, говорящий: «Я просто хочу поднять ноги и отрубиться. Не проси меня двигаться».
Все это стало частью его существа. Они въелись в его характер. Жизнь спаяла все эти впечатления в один конгломерат, и он не смог бы никому объяснить, что это такое и как это произошло.
Мурбелла заговорила, не глядя на Айдахо:
– В тех твоих жизнях было много женщин.
– Я их никогда не считал.
– Ты любил их?
– Они давно мертвы, Мурбелла. Одно могу сказать – в моем прошлом нет ревнивых призраков.
Мурбелла погасила свет. Он закрыл глаза и в полной тьме почувствовал, как она вползла в его объятия. Он крепко обнял ее, понимая, что она остро нуждается в этом, но мысли продолжали свой заданный бег.
Откуда-то из глубин памяти всплыли слова одного из учителей школы ментатов:
Он не чувствовал никакой радости.
Все эти жизни продолжали существовать в нем, невзирая ни на какие ментатские значимости. Ментат должен свежим входить в каждый новый миг своей жизни. Ничего старого, ничего нового, ничего, налипшего в душе из прежнего опыта, ничего поистине знаемого. Ты сеть и предназначен только лишь для того, чтобы исследовать добычу.
Таков был взгляд ментата. Но не было способа, каким Мастера Тлейлаксу могли бы включить все клетки всех Айдахо-гхола, чтобы воссоздать его на этот раз. В серии собраний клеток должны были быть пробелы, и он знал, где расположены эти пробелы.
Он стал сетью, сплетенной вне Времени.
Он понимал, что большая часть мозаики уже у него в руках, но они все никак не складывались в цельную картину, не наступал тот момент, когда ментат чувствует себя вознагражденным за все свои вопросы.
Искусство в своих наивысших проявлениях подчиняет себе жизнь. Если оно порождает мечту, то эта мечта должна быть жизненно важной. В противном случае искусство оторвется от жизни – вилка не подойдет к розетке.
По пути на юг Одраде с беспокойством подмечала тревожные изменения, случившиеся в природе за три месяца, прошедшие после предыдущей инспекционной поездки. Не напрасно она выбрала наземный способ передвижения. За армированными плазом стеклами экипажа открывались подробности, которые невозможно было бы разглядеть с высоты.
Стало намного суше.
Она и сопровождение ехали в легкой машине – на пятнадцать человек, включая водителя. Когда дорога становилась совсем непроходимой, включались подвески и реактивный двигатель. Машина была способна перемещаться со скоростью около трехсот скачков в час при движении по ровному месту. Эскорт (слишком большой из-за стараний Тамалейн) двигался сзади в автобусе, в котором, кроме того, находились смена одежды, пища и питье.
Стрегги, сидевшая рядом с Одраде позади водителя, заговорила:
– Нельзя ли устроить здесь маленький дождь, Верховная Мать?