Фрэнк Херберт – Глаза Гейзенберга (страница 109)
– А вы не заметили, как Вейли упивался страхом Мерфи?
– Ну и что, за страхами других наблюдать забавно.
– А как насчет боли, насилия? – спросил Фраффин.
– Тоже, если их правильно преподнести.
Фраффин продолжал с улыбкой смотреть на посетителя.
«Я тоже наслаждаюсь их страхом, – подумал Келексел. – На что намекает этот ненормальный режиссер? Пытается приравнять меня к тем… существам? Да такое любому хему по душе!»
– Знаете, среди местных бытует довольно своеобразное мнение, – сказал Фраффин. – Все, что калечит жизнь – любую жизнь, – болезнь.
– Все зависит от формы жизни, – возразил Келексел. – Ваши аборигены наверняка, не задумываясь, оборвут жизнь… какого-нибудь… червя!
Фраффин молча смотрел на него.
– Что скажете?
Тот же молчаливый взгляд.
Келексел едва сдерживался, чтобы не наброситься на режиссера.
– Это всего лишь мнение, – наконец сказал Фраффин. – Идеи, как и время, для нас игрушка, так ведь?
– Абсурд! – прорычал Келексел.
Он внезапно вспомнил о своей миссии: нейтрализовать угрозу в лице обезумевшего режиссера кинокорабля. Теперь, когда преступник практически сознался в своем преступлении, его ждет как минимум суровый приговор и перевод в другое место. А если преступлений окажется множество – о, тогда!.. Келексел сверлил Фраффина глазами, предвкушая момент разоблачения, праведный гнев, пожизненное изгнание. Пусть Фраффин сгинет в темной пучине вечной скуки! Пусть этот безумец в полной мере прочувствует, что значит «вечность»!
Последняя мысль задержалась в голове инспектора. Он никогда об этом не задумывался. Вечность. Что же это на самом деле значит?
Он силился представить себя в полном одиночестве, в изгнании на веки вечные. Разум отторг мысль, и Келекселу почудилось, что в нем зашевелилось нечто, похожее на жалость к режиссеру.
– Пора, – сказал вдруг Фраффин. – Момент настал.
«Он нарочно провоцирует меня, чтобы я его сдал? – недоумевал инспектор. – Уму непостижимо!»
– Я имею удовольствие сообщить вам, – продолжал режиссер, – что у вас намечается новый отпрыск.
Келексел замер, как громом пораженный. Открыл было рот, но язык не повиновался. Наконец с трудом, охрипшим голосом, инспектор произнес:
– Я не совсем по…
– Разумеется, нелегально, – перебил его Фраффин. – Никаких деликатных процедур, никакого отбора идеальных яйцеклеток из донорского банка Потентата. Ничего привычного.
– О чем вы?..
– О вашей питомице, – отрезал Фраффин. – Вы ее оплодотворили. Она выносит вашего потомка… древним способом, так, как это делалось до порядка, введенного Потентатом.
– Это… невозможно, – еле слышно выдохнул Келексел.
– Еще как возможно, – заверил Фраффин. – Более того, здешняя планета населена одичавшими отпрысками хемов.
Келексел сидел, вбирая в себя зловещую красоту откровения Фраффина, вдыхая смысл его слов, постигая происходящее здесь во всей полноте. Какое простое, изящное преступление! Как только он преодолел преграду в сознании, не позволявшую мыслить в этом направлении, все встало на свои места. Преступление было под стать калибру его создателя, такое, что никакому другому хему не пришло бы в голову. Келексел не мог побороть неуместного восхищения Фраффином.
– Вы уверены, – продолжил режиссер, – что вам стоит лишь донести на меня, и Потентат исправит положение. Обо всем позаботится. Обитатели планеты будут стерилизованы, дабы не мутить чистокровность хемов. Саму планету закроют до лучших времен, пока не найдут ей
Внезапно в Келекселе восстали давно позабытые инстинкты. Угроза в словах Фраффина разворошила мириады чувств, которые он считал похороненными навеки, о силе и опасности которых он и не подозревал. Странные мысли рвались на свободу, как птицы из клетки. Откуда-то из глубин сознания поднялись дикие, первобытные эмоции.
«Подумать только – неограниченное число потомков! Так вот что случилось с другими инспекторами!»
Келексел понял, что проиграл.
– Неужели вы допустите, чтобы вашего отпрыска уничтожили? – спросил Фраффин.
Вопрос был излишним. Келексел уже задал его себе и знал ответ. Хем ни за что не пожертвует собственным отпрыском – такой драгоценной редкостью, единственной тонюсенькой ниточкой, связывающей с утерянным прошлым. Он вздохнул.
Вздох возвестил победу – и Фраффин ухмыльнулся.
Келексел никак не отреагировал, занятый своими мыслями. Потентат проиграл режиссеру еще один раунд. Его незаменимая и неоспоримая роль в этой потере с каждой минутой становилась все яснее. Он слепо (так уж и слепо?) шагнул в расставленный для него капкан. Фраффин с легкостью заманил его, как заманивал любого дикаря из этого прекрасного мира.
Сознание того, что придется признать поражение, что нет иного выхода, как ни странно, принесло облегчение. Инспектор испытал не радость, а чувство, противоположное скорби, но настолько же сильное.
«У меня будет неограниченное количество местных самок, – пронеслось в голове. – И все они произведут мне потомство».
На мгновение сознание омрачилось, и Келексел обратился к Фраффину как к сообщнику:
– А если бы Потентат направил сюда женщину-инспектора?
– С ними еще проще, – отозвался режиссер. – Нашим женщинам, лишенным способности производить потомство, однако не лишенным инстинкта, тут вообще раздолье. Они с головой уходят в плотские утехи. Для местных мужчин, похоже, нет запретов. Но еще больше женщин привлекает тут другое – им хватает одного показа естественных родов, чтобы потом смотреть на них до бесконечности! От этих переживаний они испытывают какое-то извращенное удовольствие – мне не понять, но Инвик уверяет, что с этим ничто не сравнится.
Келексел кивнул. Он охотно этому верил. Женщины здесь повязаны не менее крепко. Вместе с тем, натренированный глаз инспектора подмечал движения губ режиссера, морщинки у глаз – маленькие предательские признаки. В них крылось нечто, что Фраффин не желал признавать. Однажды его игра будет проиграна. Вечность – достаточно долгий срок для Потентата, чтобы научиться уму-разуму. Подозрения перерастут в уверенность, и тогда ради разоблачения Фраффина в ход пойдут
Мысль опечалила Келексела. Словно неизбежное уже произошло. А отдаленный мирок, где хемы могут позволить себе смертность, – со временем и он канет в небытие. Здесь еще существовал протест хемов против Вечности, здесь ощущались свидетельства того, что каждый хем в глубине души отторгал бессмертность. Но и эти свидетельства будут истреблены.
– Мы подыщем вам собственную планету, – сказал Фраффин и осекся. Не слишком ли он торопит события?
«Келекселу нужно дать время. Пусть свыкнется со своим новым положением. Поначалу он аж ощетинился, а теперь вон встает, вежливо откланивается. Признал свое поражение. Наверняка попросит об омоложении. Оно ему несомненно понадобится, и очень скоро».
Келексел лежал на спине, подложив руки под голову, и наблюдал за Рут. Она ходила из угла в угол по комнате, зеленая ткань шуршала, скользя по ее ногам. Теперь она вышагивала так при каждом его визите, если только он не врубал манипулятор на полную мощность.
Он неотрывно следил за ней глазами. Под платьем, подхваченным на талии серебряной цепью с изумрудами, которые переливались в желтом свете комнаты, уже угадывался округлившийся живот. Рут, разумеется, знала, что она в положении, однако, не считая единственной истерики (успешно погашенной манипулятором), больше ни разу об этом не упоминала.
С того памятного разговора с Фраффином минуло всего десять периодов покоя. Тем не менее прошлое, так внезапно оборвавшееся в режиссерской каюте, казалось Келекселу давно забытым сном. «Забавный сюжет» вокруг родителя Рут (который Келексел с каждым просмотром находил все менее забавным) был отснят и завершен. Оставалось лишь подыскать себе подходящую планету на отшибе Вселенной.
Рут продолжала расхаживать по комнате. Ей явно не терпелось сесть за пановид. Она еще ни разу не включала его в присутствии хема, но сегодня постоянно поглядывала в ту сторону. Было очевидно, что пановид безумно ее влечет.
Келексел взглянул на манипулятор – тот походил на огромного металлического паука, распластанного по потолку – и ужаснулся силе настроек эмоционального подавления. Вне всякого сомнения, Рут очень скоро потеряет восприимчивость к его воздействию.
Инспектор вздохнул.
Теперь, когда он узнал, что его питомица – потомок дикарей, кровь которых была перемешана с обитателями кинокорабля, его отношение к ней переменилось. Он все больше думал о ней не как о существе, а как о личности.
Вправе ли он манипулировать личностью? Допустимо это или недопустимо? Ему совестно? Экзотические взгляды обитателей этого мира посеяли в нем сомнения. Рут не была и никогда не будет полноценным хемом. Ее не отбирали в младенчестве, не обрабатывали, не замораживали в бессмертии. Ей не было уготовано место в сети Тиггиво.
Как поступят Служители Потентата, когда все раскроется? Обнулят этот мир? Фраффин, возможно, прав – с них станется. Хотя таких привлекательных аборигенов вряд ли изничтожат совсем. Ведь по сути они – хемы, пусть и одичавшие. И все же, что бы ни решил Потентат, этому миру настанет конец. Доступ к его удовольствиям при новом порядке будет закрыт.