Фрэнк Херберт – Дети Дюны (страница 75)

– Я жду твоих вопросов.

– Вижу. Понимаешь ли ты, как я рассердилась на тебя? Взять и отвезти ее к Фарад’ну!

– Ты сама поручила мне привести твой замысел в исполнение.

– Я была вынуждена оставить без последствий сообщение о том, что вас, как пленников, захватили на Салусе, – сказала она.

– Я выполнял твой приказ.

– Временами ты бываешь невыносимо пунктуален, Дункан. Иногда ты меня просто пугаешь. Но если бы ты этого не сделал, то…

– Госпожа Джессика в безопасности, – сказал он. – Ради Ганимы мы должны быть благодарны, что…

– В высшей степени благодарны, – согласилась Алия. Ему нельзя больше доверять. В нем крепко сидит верность Атрейдесам. Надо под каким-то предлогом отослать его отсюда… и ликвидировать. Несчастный случай, конечно…

Она прикоснулась кончиками пальцев к его щеке.

Айдахо заставил себя ответить на ласку и почтительно поцеловал жене руку.

– Дункан, Дункан, как это все грустно, – сказала она. – Но я не могу держать тебя здесь, со мной. Произошло так много событий, и так мало осталось людей, которым можно полностью доверять.

Он отпустил ее руку и застыл в ожидании.

– Я была вынуждена послать Ганиму в Табр, – сказала она. – Здесь стало очень неспокойно. Отряды с Порченой Земли разрушили канал в бассейне Кагги и выпустили всю воду в песок. В Арракине снижены нормы потребления воды. Бассейн, правда, уцелел с помощью песчаной форели, и мы собираем оставшуюся воду, хотя ее слой очень тонок.

До Айдахо вдруг дошло, что в Убежище почти не видно амазонок из личной гвардии Алии. Он подумал: Повстанцы Внутренней Пустыни не оставят своих попыток пробить оборону Алии. Знает ли она об этом?

– Табр пока нейтрален, – продолжала Алия. – Переговоры продолжаются. Там Джавид с делегацией священников. Но я хочу, чтобы ты в Табре понаблюдал за ними, особенно за Ирулан.

– Да, конечно, она же Коррино, – согласился он.

Но по глазам жены Айдахо понял, что для нее он уже не существует. Как же прозрачна стала эта тварь в образе Алии!

Она махнула рукой.

– Теперь иди, Дункан, пока я не размякла и не позволила тебе остаться. Я так скучала по тебе…

– Я тоже скучал, – он вложил в эту фразу всю свою неизбывную печаль.

Она внимательно посмотрела на мужа, пораженная этой искренней грустью.

– Ради тебя, Дункан, – сказала она вслух, а про себя подумала: Очень плохо, Дункан. – Зия отвезет тебя в Табр, орнитоптер нам сейчас очень нужен самим.

Это ее любимая амазонка, подумал Айдахо. Надо соблюдать предельную осторожность.

– Я понимаю, – сказал он и еще раз поцеловал Алие руку, снова посмотрел на дорогую для него плоть, которая когда-то была плотью его возлюбленной Алии. Уходя, он так и не смог заставить себя взглянуть ей в лицо. В ее глазах был виден чужой человек.

Выйдя на взлетную площадку, Айдахо испытал какую-то неудовлетворенность от вопросов, на которые он пока не ответил. Встреча с Алией была нелегким испытанием для его способностей обрабатывать поступающую информацию. Он стоял возле орнитоптера рядом с охранявшей его амазонкой, угрюмо глядя на юг. Воображение унесло его за Защитный Вал, в сиетч Табр. Почему Зия должна везти меня в Табр? Вернуть орнитоптер – это минутное дело для первого же попавшегося лакея. В чем причина задержки? Зия получает инструкции?

Айдахо взглянул на бдительную амазонку, сел на место пилота, высунулся из кабины и сказал:

– Скажи Алие, что я немедленно пришлю орнитоптер назад с одним из людей Стилгара.

Прежде чем женщина успела ответить, Дункан запустил двигатель. Амазонка стояла в нерешительности. Кто может оспаривать решения супруга Алии? Когда она поймет, что делать, он будет уже в воздухе.

Теперь, когда Айдахо был один в кабине, он мог дать волю своему горю, и зарыдал. Алия ушла. Сегодня они расстались навеки. Слезы текли из его искусственных глаз, а он исступленно шептал: «Пусть все воды Дюны уйдут в песок. Я восполню их своими слезами».

Это был не поступок ментата, и Айдахо пришлось собраться, чтобы переключить внимание на текущие дела. Надо было внимательно управлять машиной. Управление отвлекло внимание от горя, и Дункан смог взять себя в руки.

Ганима снова со Стилгаром. И с Ирулан.

Зачем Зия должна была сопровождать его? Должен был произойти несчастный случай со смертельным исходом.

* * *

Каменная усыпальница правителя – не приют для молящихся. Она – могила скорби. Только ветер слышит голоса этого места. Крики ночных тварей и непреходящее чудо света двух лун вопиют о том, что сочтены дни этого человека. Нет больше просителей. Гости покинули веселый пир. Опустела тропа к этой горе.

Сложившиеся обстоятельства поражали Лето своей обманчивой простотой. Чтобы избежать видений, надо делать все, основываясь на том, чего не видишь. Он понимал, что главная ловушка находится в его голове. Нити запертого в сознании будущего захватывают человека и не выпускают, порвать эти нити – вот главная задача. Ни в одном видении Лето не было сцены бегства из Якуруту. Но первое, что надо было сделать, – это перерезать нить, связывавшую его с Сабихой.

В последних лучах заходящего солнца он взобрался на край скалы, которая прикрывала Якуруту с востока. Во фримпакете оказались тонизирующие таблетки и еда. Он принял препарат, и теперь следовало подождать прилива сил. К западу лежало озеро Азрак – гипсовая чаша, заполненная некогда открытой водой. Но это было еще до появления червей. К югу находился невидимый отсюда Бене Шерк, новые поселения, покрывшие безжизненный блед. К югу была Танзерцфа – Земля Ужаса: три тысячи восемьсот километров безводной Пустыни с редкими пятнами травы вокруг дюн с водоуловителями. То была работа экологов, проводивших трансформацию Арракиса. Эти зеленые островки обслуживались воздушными вахтами, которые подолгу там не задерживались.

Я пойду к югу, решил Лето. Гурни ждет, что именно туда я и направлюсь. Сейчас не тот момент, чтобы делать что-то неожиданное и непредсказуемое.

Скоро стемнеет, и тогда можно будет покинуть это временное убежище. Лето оглядел южный горизонт. Там с земли поднимались, словно клубы дыма, пыльные вихри, закрывающие небо горячей завесой, – буря. Гигантский центр бури, подобно извивающемуся червю, вздымался на Великой Равнине. Почти минуту Лето наблюдал за центром и понял, что тот не движется. На ум мальчику пришла старая фрименская мудрость: Если центр не движется, значит, ты на пути бури.

Это обстоятельство меняло все.

Несколько мгновений он смотрел на запад, туда, где был Табр, ощутив обманчивый покой вечера в Пустыне; белое гипсовое дно старого озера с круглой, обточенной ветрами галькой; первобытная бескрайняя пустота с нереальной блестящей поверхностью тыльных облаков. Ни в одном видении Лето не представлял себя в эпицентре матери-бури, закопавшимся в песок, чтобы выжить в этом страшном хаосе. Было, правда, видение, в котором его несет ветер… но это могло наступить позже.

Буря между тем надвигалась. Фронт сметающего все на своем пути ветра достигал нескольких градусов широты. Это становилось рискованным. Лето приходилось слышать старые фрименские истории, обычно передаваемые через третьи, а то и четвертые руки, о том, что можно пригвоздить к земле уставшего червя, если воткнуть крюк погонщика в землю сквозь одно из широких колец червя, и выжить, спрятавшись с подветренной стороны животного. То была грань между отвагой и давно забытой безрассудностью, которая сейчас бросала вызов мальчику. Буря начнется не раньше чем в полночь, так что время еще есть. Сколько нитей надо еще перерезать? Все, включая и главную?

Гурни думает, что я пойду к югу, но не в эпицентр бури.

Он посмотрел на юг, отыскал глазами дорогу, увидел черную, как эбонит, горловину расселины в скале, в изгибах которой был песок, падавший, словно вода, на плоскую равнину. Жажда обожгла горло, когда Лето, вскинув на плечо фримпакет, направился по тропе к каньону. Было еще достаточно светло, и дорогу было неплохо видно, но Лето понимал, что играет с Временем в очень азартную игру.

Когда он достиг губы каньона, на Пустыню внезапно, как это и бывает, упала ночная тьма. Пятнистое глиссандо лунного света показывало путь к Танзеруфту. Сердце его забилось чаще при воспоминании о всех тех ужасах, которыми щедро снабдили его услужливые внутренние жизни с их богатой памятью. Мальчик почувствовал, что может попасть прямо в лапы Хуануй-наа, так обозначает старинный фрименский страх крупнейшие бури: это означает Смерть Земли. Но что бы ни произошло, это будет не видение, а подлинная реальность. Каждый пройденный шаг все дальше уводил Лето от наведенной Пряностью дхианы, того специфического осознания интуитивно-творческого характера его натуры, с ее развернутостью к неподвижной цепи случайностей. На каждые сто шагов, которые он теперь проходил вперед, приходился один шаг, сделанный в сторону. Лето делал это для того, чтобы без слов слиться с вновь обретенной внутренней реальностью.

Тем или иным путем, но я приду к тебе, отец.

Вокруг него попискивали невидимые маленькие птицы. Будучи фрименом, он ориентировался по этим звукам там, где не было видно ни зги. Минуя расселины, он часто видел горящие в них зеленые глаза ночных хищников, попрятавшихся в преддверии бури.

Лето вышел из горловины каньона на открытое пространство Пустыни. Живой песок шевелился и дышал под его ногами, рассказывая о своей потаенной, но мощной жизни. Он оглянулся и увидел в лунном свете застывшую вулканическую лаву, покрывавшую скалы Якуруту. Вся структура этого мира была метаморфична, говорила о том, что Арракису есть еще чем поделиться с будущим. Лето поставил на землю ударник, чтобы вызвать червя. Стукнув о песок, он стал ждать, внимательно вслушиваясь в тишину Пустыни. Неосознанно он потрогал рукой кольцо Атрейдесов, спрятанное в складке одежды. Гурни наверняка видел его, но не взял. Интересно, что он подумал, увидев кольцо Пауля?