Фредрик Джеймисон – Постмодернизм, или Культурная логика позднего капитализма (страница 117)

Но проблему репрезентации следует признать, хотя бы для того, чтобы отделить ее от других мотивов, замешанных в «войне с тотальностью». Если историческая абстракция — понятие способа производства, капитализма, как и собственно постмодернизма — не дана в непосредственном опыте, тогда важно обеспокоиться возможным смешением понятия с самой реальностью, принятием абстрактной «репрезентации» за эту реальность и «верой» в конкретное существование таких абстрактных сущностей, как Общество или Класс. Неважно, что обеспокоенность ошибками других обычно означает, как выясняется, обеспокоенность ошибками других интеллектуалов. Нет, вероятно, способа маркировать репрезентацию как репрезентацию долговременно и настолько надежно, чтобы подобные оптические иллюзии были навсегда заблокированы, так же как нет способа обеспечить сопротивление материалистической мысли идеалистической перелицовке или же предотвратить прочтение деконструктивной формулировки в метафизических категориях. Перманентная революция в интеллектуальной жизни и культуре означает одновременно невозможность и необходимость постоянного переизобретения мер предосторожности против того, что в моей традиции называется овеществлением понятий. Удивительная судьба понятия постмодернизма — это, конечно, показательный случай, который должен тем из нас, кто за него в ответе, внушить определенное чувство беспокойства. Но не в том дело, что требуется провести границу или признать перебор («головокружение от успехов», как сказал однажды Сталин), скорее необходимо обновление самого исторического анализа, неустанное исследование и диагностика политической и идеологической функциональности понятия — той роли, которую оно внезапно стало сегодня играть в наших воображаемых решениях наших реальных противоречий.

Более глубокий политический мотив «войны с тотальностью» состоит, однако, в другом, а именно в страхе утопии, который, как выясняется, ничем не отличается от страха, выраженного в старом добром романе «1984», так что, выходит, утопической и революционной политики, связываемой, что вполне обоснованно, с тотализацией и определенным «понятием» тотальности, следует избегать, поскольку она неизбежно ведет к Террору, причем такое представление восходит по меньшей мере к Эдмунду Берку, а после бесчисленных случаев его подтверждения в сталинский период оно было убедительно возрождено камбоджийскими зверствами. В идеологическом плане это конкретное возрождение риторики и стереотипов холодной войны, начатое при демарксизации Франции в 1970-х годах, завязано на странное отождествление ГУЛАГа Сталина с концентрационными лагерями смерти Гитлера (но см. замечательную работу Арно Майера «Почему небеса не потемнели?», где дается окончательное доказательство конститутивного отношения между «окончательным решением» и антикоммунизмом Гитлера[318]); не так ясно, чего такого постмодернистского может быть в этих кошмарных, но хорошо знакомых картинах, если не считать деполитизации, которой они от нас требуют. К истории подобных революционных судорог можно обратиться ради совершенно иного урока, указывающего на то, что насилие рождается, прежде всего и главным образом, от контрреволюции, что наиболее эффективная форма последней состоит в этом перебрасывании насилия на сам революционный процесс. Я сомневаюсь в том, что актуальное положение альянса или микрополитики в развитых странах подкрепляет подобные страхи и фантазии; с моей, по крайней мере, точки зрения, они не дают основания для того, чтобы лишить поддержки возможную революцию в той же Южной Африке и перестать с нею солидаризоваться. Наконец, это общее ощущение того, что революционный, утопический или тотализирующий импульс в каком-то отношении с самого начала запятнан и обречен на кровопролитие самой структурой его мыслей, представляется идеалистическим, а может и является в конечном счете попросту слепком с учений об изначальной греховности в самом худшем религиозном смысле этого слова.

Однако вопрос о тотализирующей мысли может быть разыгран и в другом отношении — можно исследовать не ее истинностное содержание или обоснованность, а, скорее, ее исторические условия возможности. Это уже не задача собственно философии, а если и философии, то на уровне симптомов, где мы отступаем назад и остраняем наши непосредственные суждения о данном понятии («наиболее передовая постмодернистская мысль учит нас не применять понятия тотальности или периодизации»), задавая вопрос о социальных факторах, которые активируют или же, наоборот, отключают мышление. Является ли сегодняшнее табу на тотальность всего лишь результатом философского прогресса и возросшего самосознания? В том ли дело, что сегодня мы достигли такого состояния теоретического просвещения и концептуальной утонченности, которое позволяет нам избегать грубых ошибок и промахов старомодных мыслителей прошлого (прежде всего Гегеля)? Может быть дело обстоит и так, но такой вывод упускает из виду урок Рорти, к тому же он потребовал бы отдельного исторического оправдания (в котором, вероятно, учитывалось бы и изобретение «материализма»). Высокомерия настоящего и ныне живущих, можно избежать, поставив вопрос в несколько ином ракурсе: почему «понятия тотальности» казались необходимыми и неизбежными в определенные моменты истории и, напротив, вредными и немыслимыми в другие? Такое исследование, прокладывающее путь назад, за пределы нашего собственного мышления, к той основе, которую мы более (или еще) не можем мыслить, не может быть философским в том или ином положительном смысле (хотя Адорно в «Негативной диалектике» и попытался превратить его в подлинную философию нового типа); оно определенно заставило бы нас сильнее ощутить то, что наше время — это время номинализма в самых разных смыслах (начиная с культуры и заканчивая философской мыслью). Такой номинализм может, вероятно, обладать разными предысториями или сверхдетерминациями, среди которых, к примеру, момент экзистенциализма, в котором новое социальное чувство изолированных индивидов (и ужас демографии, особенно явственный, как мы отмечали, у Сартра) лишает прежние традиционные «универсалии» их блеска, теоретической мощи и убедительности; но также сюда можно отнести и старую традицию англо-американского эмпиризма, которая перерождается с новой силой после этой смерти понятия в парадоксально «теоретическую» или гиперинтеллектуальную эпоху. Конечно, в определенном смысле общий лозунг «постмодернизма» обозначает все это тоже; но в таком случае он не объяснение, а то, что еще предстоит объяснить.

Спекуляции и выработка гипотез подобного рода, в которых рассматривается сегодняшнее ослабление, общих или универсализирующих понятий, представляют собой коррелят операции, которая часто может казаться более надежной, а именно анализа момента прошлого, когда подобные концептуальные сущности казались возможными; действительно, такие моменты, когда можно заметить появление общих понятий, часто считались привилегированными. Что касается понятия тотальности, у меня есть искушение сказать о нем то, что однажды я сказал о понятии структуры у Альтюссера: самое главное то, что мы можем признать наличие такого понятия, но надо понимать, что есть только одно такое понятие, то есть нечто известное в других отношениях как «способ производства». Вот что такое «структура» Альтюссера и то же относится к «тотальности», по крайней мере в том смысле, в каком я ее использую. Что касается процессов «тотализации», часто они означают не более, чем установление связей между различными феноменами, каковой процесс, как я предположил ранее, стремится стать все более пространственным.

Мы должны быть благодарны Рональду Л. Мику за то, что он написал предысторию понятия «способ производства» (которое впоследствии было разработано в трудах Моргана и Маркса), то есть понятия, принявшего в восемнадцатом веке форму того, что Мик называет «теорией четырех стадий». Эта теория сложилась во Франции и в шотландском Просвещении в виде представления о том, что человеческие культуры исторически меняются в соответствии со своим материальным или производственным базисом, который проходит четыре основных этапа — охоты и собирательства, пастушества, сельского хозяйства и, наконец, торговли. В этом историческом нарративе затем, и особенно в мысли и работах Адама Смита, кое-что произойдет, а именно: поскольку уже выработан предмет исследования, которым стал специфический для современности способ производства или капитализм, исторические леса докапиталистических стадий постепенно отпадают, так что модели капитализма у Смита и Маркса приобретают синхронический характер. Однако Мик желает доказать[319], что исторический нарратив стал фундаментальным для самой возможности мыслить капитализм как систему, синхроническую или несинхроническую; и примерно такой же будет и моя позиция по отношению к этой «стадии» или моменту капитализма, который некоторые из нас называют «постмодернизмом».

Меня же главным образом интересуют условия возможности понятия «способ производства», то есть характеристика исторической и социальной ситуации, которая, собственно, и позволяет выдвинуть и сформулировать понятие «тотальности». Я допускаю, в общем, что продумывание этого нового мышления (или же новой комбинации старых мыслей) предполагает такой тип «неравномерного» развития, что разные, но сосуществующие способы производства получают возможность вместе опознаваться в одном и том же жизненном мире того или иного мыслителя. Мик описывает предварительные условия производства этой конкретной концепции (представляющей собой в своей исходной форме «теорию четырех стадий») так: