Фредрик Бакман – После бури (страница 16)

Иногда Петер, как и его отец, заезжал в бар по дороге с работы, вот только никогда не напивался. «Да, так и бывает с сыновьями, чьи отцы слишком ударяли по виски: ребята либо глушат не просыхая, либо вообще не пьют», – фыркала Рамона, наливая ему в пивную кружку пережженный кофе. Как-то раз Рамона, выпив двойной завтрак, настолько запуталась в своих чувствах, что буркнула: «Так бывает с сыновьями плохих отцов: вы становитесь либо плохими, либо чертовски хорошими. Твой отец был из рук вон плохим, но как он ухитрился не передать тебе ни капли плохого, это загадка».

Петер буравил взглядом барную стойку. Рамона замолчала, решив, что он представляет, как его отец выходит из-за этой самой стойки, идет домой и находит повод избить жену и ребенка, поэтому замолчала. Допив кофе, Петер вышел из бара и почувствовал себя худшим лицемером на свете, потому что он думал не об отце, а о себе. Он думал о звуке шайбы, ударяющейся о борт.

Зимой, когда их семья переехала в Бьорнстад и Мая еще даже не пошла в первый класс, ребенок на пару лет старше ее исчез в лесу при двузначной минусовой температуре. Мальчик играл в детской команде и в последние секунды матча пропустил гол, а он, как и все хоккеисты Бьорнстада, уже выучил правило, что хороший игрок – это безупречный игрок, поэтому безутешный и злой, он на ночь глядя сбежал из дома. Все знали, как быстро может замерзнуть насмерть маленькое тельце, поэтому весь Бьорнстад отправился на поиски. Его нашли на озере. Мальчик притащил туда ворота, шайбы и все найденные дома карманные фонарики, он вновь и вновь забивал шайбу в ворота с того угла, под каким не смог забить в последние секунды матча. Он плакал от злости, сопротивлялся и отбивался, словно раненый зверь, стоило кому-то к нему приблизиться, и успокоился, только когда Петер схватил его за руки и крепко обнял. В те времена город относился к спортивному директору, который прежде играл в НХЛ, с таким пиететом, что для мальчика он был божеством. «Знаю, что ты хочешь быть лучшим, и я сделаю все ради того, чтобы у тебя получилось, но на сегодня тренировка окончена», – прошептал Петер ему на ухо. Парень все еще всхлипывал, когда Петер взял его на руки и понес домой. Он сдержал обещание: в последующие годы клуб под его руководством вырастил из Кевина Эрдаля лучшего игрока за всю историю Бьорнстада, внушил ему, что тот непобедим и никогда не потерпит поражения. Или отказа. Вот кого Петер когда-то взял на руки. Вот кого он принес домой с озера.

Десять лет спустя Петер сидел в больнице со своей пятнадцатилетней дочерью и шептал: «Что я могу сделать?» – а она отвечала: «Люби меня».

Что бы сказал ему на это психолог? Ничего. Петер и без него знал: он виноват во всем, что происходит с его детьми.

Во всем.

– Мая?

Мая не слышала, она была слишком занята вином, спортом и звуками шайбы, раздававшимися внутри и снаружи. «Мы медведи, – ухмыльнулась она самой себе, спьяну не замечая, что скандирует вслух: «Мы медвееееди из Бьоооорнстада…» Она вспомнила, как мама повторяла: «У нас полгода – город хоккеистов, которые злоупотребляют алкоголем, а полгода – город алкоголиков, которые злоупотребляют хоккеем». Сейчас Мае остро не хватало и мамы, и города. Во всяком случае, тех, какими они были до того, как все случилось. Теперь все по-другому.

Мая вспоминала, как летом приехала погостить в Бьорнстад и ей на глаза попалась брошюра, напечатанная Фраком, папиным другом детства, чтобы привлечь в клуб новых спонсоров. Она валялась на полу в супермаркете, то ли выроненная, то ли выброшенная. Мая прочитала название несколько раз: «Вложись в “Бьорнстад-Хоккей”, не ошибешься!» Внутри был портрет папы, а рядом – маленькой девочки из детской команды, явно вырезанный из общей фотографии. Мая не сказала отцу, что видела брошюру, но идею поняла сразу. «Бьорнстад» теперь презентуется как клуб этой девочки: раздобыв деньги, он вдруг стал самым продвинутым в плане социального равенства спортивным объединением страны. Мая собиралась пробыть в Бьорнстаде еще пару дней, но выкинула брошюру, поменяла билеты и уехала на следующее утро.

– Мая? – повторил чей-то голос, а другой тут же спросил:

– Это ты? Почему ты не пришла к нам? А сидишь тут, как какая-то… бомжиха?

Мая оторвалась от хоккея и перевела удивленный взгляд на двух одноклассниц. Те нервно захихикали, как будто заглянули в ее компьютер и увидели порно. Прически у обеих волосок к волоску, хотя пьяны: за это Мая ненавидела их вдвойне. Они ушли с вечеринки только для того, чтобы перейти через улицу и купить в баре лед. Покупать лед, подумала Мая, что это за планета?

– У тебя все… в порядке? – спросила первая одноклассница с безупречной прической.

– Да-да, я просто устала, хотела побыть одна и подумала… – пробормотала Мая.

– Подумала? – улыбнулась другая, с еще более безупречной прической, словно эти слова были невероятной экзотикой.

Их разговор услышали парни, сидевшие в баре, и тут же вне себя от радости завопили:

– Девчонки! Вы с ней знакомы? Какое счастье! Может, у вас получится развеселить эту зануду?

Одноклассницы презрительно вздохнули, а Мая даже не услышала. Она сделала звук в телевизоре громче.

– Слушай, Мая, пошли к нам, мы… – начали уговаривать одноклассницы, но Мая шикнула на них:

– ТИХО! ПОДОЖДИТЕ!

Телевизионный комментатор как раз говорил, какие тренировочные матчи покажут сегодня вечером, а какие перенесли. «По причине штормового ветра», – добавил он и стал перечислять команды из северных городов. И тут Мая хлопнула себя по лбу, сложила в голове географический пазл. Бьорнстад находится посередине между упомянутыми городами. Она достала телефон и стала читать новости, руки задрожали, когда она увидела штормовое предупреждение. Вот почему Ана не ответила. А она-то сидит и жалеет себя, пока буря пытается стереть с лица земли ее дом.

– Ты идешь или нет? В смысле на вечеринку, – нетерпеливо спросила первая одноклассница.

– Не понимаю, ты что, смотришь… хоккей? Серьезно? Не думала, что тебе такое нравится! – сказала другая.

Услышав это, один из парней одобрительно хмыкнул и спрыгнул с барного стула, причем зацепился шарфом за стойку и чуть не удавился, но во время этой невольной пантомимы все же ухитрился сказать:

– Вот и я о том же! Девчонка и смотрит хоккей! А? Это не спорт, а насилие!

– Точно! – закивала одноклассница.

На этот раз Мая услышала их слова, но не ответила, она смотрела в телефон: «Буря может стать крупнейшей катастрофой в регионе со времен лесных пожаров», – писали на сайте бьорнстадской газеты. Мае показалось, что она в какой-то другой стране. Стоило встать, и вино заплескалось в голове, как в сломанном ватерпасе; сделав два шага, она чуть не упала. Парень, сбросив шарф, выставил руку, чтобы подхватить Маю, но она уже обрела равновесие и врезала ему с такой силой, что парень отскочил – на свою беду, недостаточно быстро. Разъяренная, она шагнула вперед, толкнула его в грудь, и парень повалился назад на стулья. Одноклассники лепетали ее имя и пытались остановить, но, увидев почерневшие глаза, испуганно попятились.

– Насилие? Да что вы знаете о насилии? – прошипела Мая и прошагала мимо них к выходу.

Они были слишком потрясены, чтобы окликнуть ее. На протяжении двух лет они хотели узнать о ней больше. Теперь узнали. Она показала, что она за зверь.

Петер сидел, облокотившись на журнальный столик и обхватив голову руками, он изо всех сил надеялся, что вот-вот увидит, как возле въезда в гараж зажжется свет. Когда-то он позвал своего друга Хряка помочь установить датчики движения, чтобы свет загорался, как только машина подъезжает к гаражу; Петер говорил, что делает это ради Миры, чтобы она лучше видела, куда едет, но на самом деле он старался ради себя. Чтобы он мог посчитать, сколько она просидит в машине, прежде чем выйти. С каждым разом это занимало все больше времени. Иногда Петер притворялся, что спит, когда слышал, как в замке поворачивается ключ, потому что знал, что Мира на это надеется.

Он отправил ей сообщение. Она ответила кратко, так у них теперь повелось – два-три слова, не больше.

«Собираешься?»

«Да. Вы дома?»

«Да»

«Лео ОК?»

«Все ОК. Ты?»

«ОК»

Но она так и не приехала. Петер немного задремал и, проснувшись, с силой потер глаза, а когда снова открыл их, было по-прежнему темно. Он моргнул – сначала в смятении, потом в ужасе, он на ощупь двинулся по комнате, но споткнулся и упал на диван. И тут его ослепил луч света и послышался голос Лео:

– Пап, ты что тут делаешь? – Он светил на Петера телефоном.

– Ничего! Ты зачем выключил свет? – тяжело дыша, спросил Петер.

Лео хмыкнул:

– Электричество вырубилось на фиг! Ты что, совсем с дуба рухнул?

Петер молча сморгнул. Они с Лео пошли в гараж за фонариками. Взяв один, Лео отправился к себе, но вскоре вернулся. Ему уже четырнадцать, и он уже, конечно, не боится темноты, что за глупости, но раз в жизни-то можно посидеть рядом с папой?

Он играл во что-то на телефоне, пока не села батарейка, потом играл на папином телефоне, пока он не отключился по той же причине. Последнее, что Петер успел прочитать, было сообщение от Миры: «Скоро буду». Он ответил: «ОК» и, когда экран погас, пожалел, что не добавил: «Люблю тебя».

У себя в общежитии Мая сидела на полу под полками и обновляла новостные сайты в поисках прогнозов погоды и новостей насчет бури. Она то плакала, то звонила Ане, и в конце концов бросила телефон и разрыдалась. Потом думала, не позвонить ли домой, но ведь родители догадаются, что она пьяна, мама разозлится, а папа расстроится. В конец концов она позвонила младшему брату, но у него был выключен телефон.