Фредрик Бакман – Мои Друзья (страница 23)

— Когда это случилось?

— Чуть больше двух лет назад.

Она смотрит на коробку с прахом.

— Тогда вы и переехали к нему?

Тед протирает очки — чтобы иметь повод поморгать тысячу раз. Потом из него вырывается куда больше слов, чем он ожидал:

— Да. Он… несколько лет просил меня переехать к нему, но я всегда отвечал, что у меня настоящая работа — я не живу в маленьком мире Питера Пэна, как он. Но когда вышел из больницы, не знал, что делать. Было слишком страшно возвращаться в школу. Мне… мне очень нужен был тогда мир Питера Пэна. И я поехал. Когда добрался, впервые за очень долгое время проспал целую ночь.

Руки у него дрожат, когда он надевает очки обратно. Скотч начинает отставать, они снова кривые. Когда он проснулся после операции, художник был первым, кому он позвонил. И только много позже художник признался, что той ночью был так пьян, что едва не утонул в ванной.

— И что было дальше? — спрашивает Луиза, терпеливо подождав почти целых двенадцать секунд.

— Я остался на несколько недель. Они превратились в месяцы, потом он заболел, и…

Он кусает верхнюю губу, потом нижнюю, потом язык.

— Значит, вы так и не вернулись домой? — говорит Луиза.

— Он был моим домом, — шепчет Тед.

Луиза молчит целую вечность — почти минуту, — потом спрашивает:

— Вы были единственным, кто за ним ухаживал?

— Нет-нет, у него были врачи, медсёстры, многие…

Она качает головой.

— Я имею в виду — из его друзей. Я просто… думала: если кто-то настолько известен, у него, наверное, куча людей, которые о нём заботятся.

Тед смотрит в окно. Думает о красивой квартире, обставленной знаменитым дизайнером за бешеные деньги. Вспоминает огромный обеденный стол на шестнадцать стульев — один из них чуть более потёрт, чем остальные.

— Его искусство боготворили. Его любили миллионы. Но между тем, что тебя любят, и тем, что ты получаешь любовь, — есть разница, — говорит Тед, но быстро обрывает себя, как будто на этот раз его мозг захлопывает двери, — уже достаточно личного?

Луиза узнаёт этот взгляд.

— Вы теперь спите по ночам? — любопытно спрашивает она.

— Нет, — признаётся он.

— Я тоже. Не так, как когда Рыбка была в одной комнате. Я привыкла слышать её дыхание.

Тед смотрит на коробку с прахом. Потом бросает взгляд на Луизу, слабо улыбается и говорит:

— Он храпел.

— Рыбка тоже! Просто ужасно! Звучало, как будто кто-то душит динозавра!

Тед громко смеётся. Горло болит от этого — будто тело

забыло, как это делается.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

— Мы никогда не встречали никого, как она.

Вот как начинает Тед — не отрывая взгляда от стекла окна. Как странно, думает он, что мы выбираем, когда рассказывать историю. Почти никогда не начинаем с начала. Потому что на том пирсе тем летом, когда художник писал картину, было четыре лучших друга. Али примкнула к компании последней — но если вы думаете, что это делает её наименее важной, вы ничего не понимаете. Значит, вы никогда не были в зависимости от другого человека. Тед познакомился с Йоаром и художником в двенадцать лет. Те двое знали друг друга почти всю жизнь. Но никто из них не мог вспомнить детство без Али. Им только-только исполнилось четырнадцать той осенью, когда она ворвалась в их жизни, — но мысль о том, что могло существовать какое-то время до её идиотского, идиотского хихиканья? Невозможно.

— Её смех звучал как рой насекомых, — рассказывает он Луизе. Так и было: дикое жужжание от живота к губам. Эта девушка была хаосом — от нечёсаных волос до неукротимого сердца. Она была их второй жизнью.

— Когда она была в хорошем настроении, пела по-французски — что было одновременно прекрасно и невыносимо, потому что французский у неё был отличный, а слух — ужасный. Йоар говорил, что она звучит, будто у неё сломан ремень генератора. Может, так и было — Йоар ничего не понимал в пении, зато очень хорошо разбирался в ремнях генератора… — вспоминает Тед, и из Луизы тоже вырывается рой насекомых.

— Разумеется, неважно было, как она поёт, — продолжает Тед. — Потому что когда Али была счастлива, она танцевала так, что оставляла следы на пирсе — а это можно простить человеку почти за всё.

Он объясняет, что это было к счастью — потому что прощать её приходилось нередко: она была совершенно безалаберной маленькой сумасшедшей. Когда Али приходила идея, её глаза выглядели так, будто кто-то поджёг медоеда и выпустил его скакать у неё в мозгу. Плохие идеи у Йоара были, надо сказать, — но на любительском уровне. Через пару месяцев с Али он стал профессиональным идиотом. Или «иидиотом», как произносил Йоар, — и тогда они с Али смеялись так, что Тед до сих пор слышит эхо в себе, в поезде, двадцать пять лет спустя.

— Вот те птицы, — говорит Тед Луизе, указывая на картину. — Он нарисовал их для Али, потому что она любила птиц. И вот то красное марево на небе, видите?

— Угу, — говорит Луиза с широко раскрытыми глазами — нос так близко к картине, что кажется, вот-вот провалится в неё.

— Я помню, как читал кучу напыщенных критиков в серьёзных газетах, которые писали, что это гениально — то, как он поймал свет в этом красном. Но это было не свет и не гениальность. Это была просто Али.

— Что? Он поймал её свет?

— Нет, я имею в виду, что это была Али буквально. Она обожала придумывать дурацкие игры, и тем летом, когда нам было четырнадцать, придумала одну: надо набрать в рот острый соус и откинуть голову назад, а потом пытаться рассмешить друг друга. Йоар выиграл. И Али разбрызгала острый соус по всей картине.

Луиза долго смотрит на картину — с таким видом, будто изо всех сил сдерживается, чтобы не протянуть палец и не попробовать небо на вкус.

— Значит, он нарисовал вас троих, но не себя? — спрашивает она, глядя на коробку с прахом.

— Да, — говорит Тед, почти лаская воздух над картиной. — Он говорил, что сам — это всё остальное, всё вокруг нас: вода и воздух.

— Он был светом, — шепчет Луиза.

Тед снова думает, что художник был прав. Одна из нас. Поэтому рассказывает ей:

— Все лучшие и худшие идеи, что у нас когда-либо были, — от Али. Она подбивала Йоара на столько глупостей. Однажды они вместе угнали машину. В другой раз она уговорила Йоара высушить мокрые носки в тостере — и он едва не поджёг мамин дом! Но это была и её идея, чтобы картина была о… нас. Её лучшая идея.

Он замолкает. Как странно, думает он, то, как мы помним. Что пытаемся удержать — и от чего изо всех сил хотим избавиться. Пока поезд движется к приморскому городку, где он вырос, он рассказывает Луизе историю своих друзей — но не всю. Рассказывает то, что в силах вынести, но не всё, что на самом деле произошло. Рассказывает лучшие воспоминания об Али, о том, что это она дала художнику идею для картины. Но не упоминает, что именно она дала Йоару нож.

— Нам только исполнилось четырнадцать, — говорит он вместо этого.

Это было в сентябре, рассказывает он. Учебный год только начался, когда она вынырнула из-за угла. Конец большой перемены. Тед, Йоар и художник прятались в дальнем конце одного из коридоров — они ходили в школу, полную хищников, где всё было вечным обратным отсчётом до преследования. В таких условиях учишься прятаться. Но они услышали яростный крик и громкий хлопок — и Али промчалась мимо, как ослепительная вспышка, как сердечный приступ. Они никогда не встречали никого, как она, — такое везение редко кому достаётся. Один глаз был подбит, костяшки в крови, и дверь, которую она захлопнула за собой, вела в кабинет директора. Тед случайно поймал её взгляд, и первое, что она крикнула ему: «ЧТО УСТАВИЛСЯ?!»

Было ли когда-нибудь время до неё? Невозможно. Тед и художник стояли с ртами, как полными клея, — поэтому, конечно, Йоар набрался смелости первым:

— Эй, Али. Кто победил? — весело спросил он, кивнув на окровавленные костяшки девушки.

Её глаза мгновенно наполнились ненавистью — так, что Йоар отступил назад: явление почти экзотическое, художник за всю жизнь не видел, чтобы тот сделал хоть шаг назад. Девушка была едва ли на полголовы выше Йоара, но казалась трёхметровой, когда наклонялась вперёд и рычала:

— Как ты меня назвал?

Йоар развёл руками — потрясённый, обиженный и напуганный одновременно.

— Али! Как Мухаммед Али! Боксёр! Я просто спросил, с кем ты дралась, чёрт возьми, что с тобой?!

Девушка остановилась на полушаге. Наклонила голову набок — как удивлённый питбуль. Потом лицо её треснуло — и вырвался огромный смех.

— Али. Нравится, — улыбнулась она. — Али… Али… Алиии…

Она примеривала имя, глядя на мальчиков по очереди — пусть покатаются в зрачках. Мальчики не могли знать, что ей четырнадцать лет и она одна на планете. Это всегда было непостижимо — что такой человек может быть одиноким. Они не знали, что несколько месяцев назад она стояла на крыше и едва не прыгнула. Не знали ничего о её темноте, о том, как ей больно, что её тонкое тело — бушующий огонь внутри. Они не знали, что она только переехала в их город и решила в то утро: либо умереть, либо найти новую жизнь. Новых друзей, новые шутки, новое… всё. Может, даже новое имя — если кто-нибудь предложит.

Али? Сойдёт. Мальчики? Они ничего этого не знали. Просто оказались самыми везучими мальчиками на свете.

Али провела пальцами по подбитому глазу и пробормотала: «Подралась с одним в спортзале, потому что он сказал, что я бросаю мяч, как маленькая девочка».