Фредрик Бакман – Мои Друзья (страница 16)

Йоару часто говорили, что он тупой. Ему было всё равно, но художник всерьёз злился на это. Йоар не был тупым — он просто думал об одной вещи за раз, вот почему он так хорошо чинил моторы. Художник, напротив, думал обо всём разом — вот почему умел рисовать. Но всегда в неправильном порядке: с краёв страницы к середине, а не наоборот, сначала небо, люди — в последнюю очередь. Поэтому всемирно известная картина поначалу была вовсе не картиной — а рисунком, потому что на краски денег не было. И это был не рисунок моря: сначала это были облака, потому что облака — это ничто, и именно так он видел себя. Всё остальное? Это было то, что Йоар видел в нём. Во взрослом возрасте художнику говорили, что великое искусство должно найти путь из человека. Для него это работало иначе: ему нужно было найти путь в него. Потому что для него искусство было любовью. Горем. Историей.

Контекстом.

Если бы бездомный на улице попытался продать картину с детьми на пирсе — она ничего бы не стоила. Но стоит ей оказаться на белой стене красивой галереи — её цена становится баснословной. Когда достаточно богатые люди хотят что-то достаточно сильно, это становится бесценным — потому что тогда искусство воспринимают не глазами, а ушами. Они платят не за картину, а за имя и историю. В их мире восхищения заслуживает не художник, а владелец, — потому что только то, у чего есть цена, может иметь ценность. Вот почему дети на картине так важны, что охраняются охранниками, — тогда как дети на настоящем пирсе могли умереть, и никому не было бы дела.

Картина, которую назвали «Та, с морем», стала всемирно известной не потому, что была фантастической, и не потому, что была шедевром гения, — а благодаря всему, что художник сделал после неё. Искусству, которое он создал, когда стал называть себя «К. Жа» и писал картины, выбивавшие дыхание у всех, кто их видел. Но также и тому человеку, которым он стал известен: застенчивым и сломленным, — а покупатели это любили, чем сломленнее — тем лучше. Ломайся ещё, желали они, разрушайся перед нами!

Когда К. Жа перестал выходить, он стал таинственным. Когда перестал давать интервью — за ним начали охотиться. Чем меньше он мог дать, тем больше все хотели. Однажды его назовут одним из великих художников своего поколения, и все всегда хотят знать, что великие художники создадут дальше. Но у некоторых художников всё наоборот: их начинают так любить, что в конце концов все хотят знать, что они создали в самом начале. Вот так «Та, с морем» и стала всемирно известной: там всё началось. Вот почему её покупали и продавали столько раз. Вот почему однажды она стоила столько, что выкупить её обошлось художнику во всё, что у него было.

Ради чего? Ничего особенного. Мазки подростка, нарратив ребёнка. И всё же немало людей, увидев её однажды, не могли потом никак не говорить о ней. Потому что сначала все видели только море — всю эту синеву. Нужно было стоять и смотреть очень долго, прежде чем замечаешь троих детей на конце пирса. Многие вообще ничего не видели, пока им не показывали, — а те, кто показывал, всегда делали это торжествующе, словно указывали путь к спрятанному сокровищу. Вот почему газеты начали называть его гением: казалось, будто этот четырнадцатилетний намеренно придумал тайну — как будто только тот, кто любит море достаточно сильно и понимает искусство достаточно глубоко, смотрит достаточно долго, чтобы увидеть детей.

Но правда? Это не было намеренным. Йоар нашёл тот конкурс, но у художника не было денег даже на краски. Он не мог объяснить это Йоару: тот очень злился на слова, которых не понимал, а «акварель» — понятие трудное. С маслом было ещё хуже: услышав об этом, Йоар воскликнул: «Масло? Всё же станет чёрным, нет?»

Так что это никогда не было намеренным. Художник просто обещал попробовать, чтобы сделать лучшего друга счастливым. Он не собирался писать море, и не собирался, чтобы кто-то увидел трёх детей, сидящих на конце пирса. Если бы его спросили, что такое искусство, он прошептал бы: наверное, это для других детей, для богатых, умных, талантливых. Он понятия не имел об искусстве — его руки просто рисовали по той же причине, по какой некоторые ноги танцуют: они не знают, как остановиться.

Вот почему картины едва не не случилось вовсе. Потому что сразу после первых похорон того лета, незадолго до вторых, его пальцы совсем перестали рисовать. Если бы Йоар не ныл, снова и снова, — они, наверное, так и не начали бы снова.

Честно? Это великая картина. Только совсем не в том смысле, в каком думали те, кто называл художника гением.

В тот июньский вечер двадцать пять лет назад, когда подростки шли домой с пирса, художник шёл ближе к Йоару, чем к кому-либо другому. Йоар тихо сказал:

— Прости, что не могу сказать тебе, что это неважно.

— Что? — растерянно переспросил художник — всегда с разбитым сердцем от осознания, что не может быть всем, что хотят от него другие.

Йоар глубоко вздохнул — следы пальцев отца горели синим и лиловым по всему его телу в свете фонарей. Потом коротко сказал:

— Я знаю, что ты хочешь, чтобы я сказал: конкурс не важен. Что не обязательно побеждать. Но я не могу этого сказать. Ты должен победить. Ты должен уехать из этого чёртового города!

Художник шёл, уставившись в землю, и несчастно ответил: «Ты всегда говоришь обо мне так, будто я заслуживаю лучшей жизни, чем остальные…»

— Не заслуживаешь! — немедленно ответил Йоар.

Художник так удивился, что едва не засмеялся. Но Йоар медленно покачал головой и продолжил с сокрушительной серьёзностью: «Ты не заслуживаешь лучшей жизни, чем мы. Просто ты никогда не сможешь выжить в такой жизни, как у нас. Нормальная жизнь? Ты для неё слишком мягкий. Остаться здесь и работать в чёртовом порту, как наши отцы? Вставать каждое утро и чувствовать себя дерьмом? Злиться всё чёртово время? День за днём пятьдесят лет? Это тяжело. Для этого нужно быть твёрдым человеком. Ты таким не являешься. Тебе нужна другая жизнь».

Художник долго шёл молча, прежде чем решился спросить: «А ты? Ты как?»

Йоар мечтательно улыбнулся и сказал: «У меня будет нормальная жизнь. Буду работать в порту. Вставать каждое утро и чувствовать себя дерьмом, злиться всё чёртово время. Но иногда, в какое-нибудь чёртово воскресенье, поеду в какой-нибудь музей. И там, в глубине, будет картина всемирно известного художника. Такая красивая, что я смогу прожить ещё одну неделю».

Художник на мгновение почувствовал такое счастье — головокружительно короткое, — потому что Йоар почти никогда не говорил о своём будущем. Йоар всегда торопился жить в настоящем. Спешил любить начало и середину летних каникул — июнь и июль, — потому что это было лучшее время года. Потому что август означал отпуск отца от работы. А это было самым страшным. Самое опасное, что можно дать злу, — свободное время: оно рождает более тёмную ревность, более глубокую паранойю и больше пустых бутылок. Его мать не переживёт ещё один август — Йоар был в этом уверен. И знал, что его собственное тело ещё недостаточно сильно, чтобы её защитить. Он всегда был самым низким из них, но друзья всегда будут помнить его самым большим и смелым. Отец был противоположностью: весил девяносто килограммов — но был крошечным, крошечным человеком.

Однажды учитель сказал, что Йоар «безответственный» — это было самым безумным, что художник когда-либо слышал. Да, Йоар не мог усидеть на месте и помолчать на уроке, — но только потому, что торопился. Большинство детей не знают, что они торопятся, — им повезло. Учителя говорили, что Йоар не слушает, но имели в виду, что он не подчиняется. Говорили, что он агрессивен, но он просто лучше всех умел драться. Никогда первым не затевал — только всегда так выглядело после того, как побеждал. Говорили, что с ним опасно в классе, — но на самом деле опасным был художник, потому что именно его Йоар всегда защищал.

Проблема была в том, что когда мозг Йоара застрял на какой-то мысли, все его нейроны слетались к ней, как муравьи к сэндвичу с сахаром. К сожалению, первыми прибегали не всегда самые умные. Поэтому он страшно злился на странные вещи. Если лучший друг прищемлял руку дверью — дверь получала взбучку: в мире Йоара неодушевлённых предметов не было, всё имело сознание и действовало намеренно. Он отказывался есть кинзу — потому что одним она нравится, а другим она кажется мылом. Для Йоара она мылом не была — но есть что-то настолько несправедливое он отказывался принципиально. Однажды он услышал по телевизору выражение «органическое мясо» и спросил художника, что это значит. Художник предположил, что, наверное, свиньям давали лучший корм и выпускали на воздух, чтобы они были счастливее. «Значит, они убивают только счастливых свиней? Разве это не хуже?» — возмущённо поинтересовался Йоар. Художнику нечего было ответить. С логикой Йоара трудно было спорить, сколько бы изъянов в ней ни было.

В четвёртом классе учитель попросил Йоара остаться после урока — и художнику пришлось выйти в коридор одному. Шестиклассники налетели и вырвали у него альбом. Сначала просто смеялись, но увидев обнажённые тела на рисунках, закричали, что он мерзкий. Это задело его не так сильно, как им хотелось, — тогда они ударили его и сунули головой в шкафчик. Это, кажется, тоже не подействовало как надо. Только когда они разорвали альбом, художник испытал такую боль, какой не знал прежде, — и закричал. Йоар вылетел из класса; шестиклассников было пятеро, но Йоар в одиночку был целой бандой. Они были крупнее и сильнее — к счастью, иначе он их, наверное, убил бы. Трёх учителей и уборщика потребовалось, чтобы оттащить Йоара. Его посадили в кабинет директора и вызвали родителей; к несчастью, в тот день отец был слишком пьян, чтобы идти на работу, — и оказался дома.