Фредерик Перлз – Внутри и вне помойного ведра. Практикум по гештальттерапии (страница 83)

Человек, ретрофлектирующий агрессию, полагает: "Если я обращаю это на себя, это не касается никого другого, не так ли?". — Не касалось бы, если бы ретрофлексия была полной, и если бы он жил в герметичной капсуле. Но ни то, ни другое невозможно. Человек живет с другими людьми, и многое в его поведении — того же типа, что и ретрофлектируемое — не подвержено ретрофлексии. Например, находятся особые виды* агрессии, которые не были специально наказываемы и потому не были обращены на себя и находят выход наружу. Человек не сознает этого, потому что его "представление о себе" исключает "нанесение вреда другим". Поскольку он нападет на других случайным и не сознаваемым им самим образом, такие действия, в той же мере как и его ретрофлексированные агрессии, остаются грубыми, примитивными, и сравнительно неэффективными. Аутоагрессия легче может быть осознана и принята человеком как подлинная агрессия, потому что человек чувствует себя менее виновным, если он нападает на себя, чем если он вредит другим; но агрессия по отношению к другим также существует в ретрофлектирующем, и она тоже должна быть в конце концов сознаваема и принята, чтобы иметь возможность развиться в агрессию рациональную и нормальную, а не иррациональную и невротическую.

Когда ретрофлексия сознается, обращается и импульс обретает спонтанное развитие, значение того, что ретрофлектировано, всегда претерпевает изменение; например, упрек превращается в просто обращение (reproach-approach). В перспективе любой межличностный контакт лучше, чем ретрофлексия. Под межличностным контактом мы имеем в виду не то, что обычно называют "быть среди людей", "общаться с другими", "больше выходить"; такие формы поведения, маскируясь под "социальный контакт", могут быть всего лишь бесконтактным слиянием. Подлинный контакт часто может состоять в том, что, с точки зрения "условностей", рассматривается как разрушение или избегание контакта. Представьте себе, например, что кто-то приглашает вас на вечеринку, к которой у вас нет ни малейшего интереса. Вы предпочли бы провести время как-нибудь иначе. Но если вы так честно и скажете, люди могут подумать, что вы избегаете "социальных контактов". Это "нехорошо", потому что нас с детства и позже учат, что в стадности есть некая добродетель, даже если дело сводится к пустой болтовне и убиванию времени. Но мы говорим: "Да, чудесно" вместо: "Спасибо, но я не пойду". Таким образом мы избегаем разрушения слияния с преобладающими стереотипами, воспринимаемыми как "хорошие манеры". Но, будучи вежливыми по отношению к другим, мы при этом "невежливы" по отношению к себе, мы отнимаем у себя другие возможные деятельности, которые в действительности вызывают спонтанный интерес и важны для нас. Гордясь своей "позитивностью", то есть готовностью сказать "да" любому Дику или Тому, мы обращаем негативное "нет" на себя.

Рассмотрим еще раз природу ретрофлективного процесса. В произвольном сдерживании человек отождествляет себя как с тем поведением, которое сдерживается, так и с самим процессом сдерживания. В качестве простого примера можно рассмотреть сдерживание уринации. Допустим, человек чувствует потребность опорожнить свой мочевой пузырь в таком месте и в такое время, когда это совершенно неуместно. Он просто сжимает уретральный сфинктер, чтобы уравновесить давление жидкости. Это временная ретрофлексия. Человек не собирается делать ее постоянной, и не отделяет от себя, от своей личности ни одну из сторон, конфликта. Как только появляется возможность, он обращается к ретрофлексии; это состоит всего лишь в расслаблении сфинктера, чтобы мочевой пузырь мог опорожниться. Потребность удовлетворена и оба напряжения освобождены. Люди, разумеется, различаются в отношении способности выдерживать такое напряжение в течение того или иного времени. Если они полагают функции выделения "неприличными", они будут стесняться при необходимости выйти из комнаты или отделиться от компании.

В отличие от этого простого сдерживания, где обе составляющих конфликта сознаваемы и принимаются "я" как принадлежащие ему — "Я хотел бы освободиться от этого, но я предпочитаю подождать", — в других ситуациях отождествляются лишь с одной стороной конфликта и только ее человек принимает как свою. В насильственном сосредоточении, как мы видели ранее, человек отождествляет себя только с "произвольным" заданием, то есть с "дающим задание", который настаивает на том, чтобы работа, какая бы она ни была, была выполнена. Он растождествляется, то есть отделяет от себя и не признает за собственные, другие интересы, которые он называет "отвлечениями". В терминах структуры конфликта это подобно простому сдерживанию, описанному выше; но различие состоит в отношении к одной из сторон конфликта. Хотя различные потребности противостоят друг другу и направлены противоположно, "я" не разделено в этой ситуации, потому что оно отказывается включить в себя потребности из фона, которые противостоят заданию. Таким способом не многое достигается; часто фон значительно прояснился бы, если бы "я" могло отождествиться с наиболее настоятельным из этих "отвлечений", дать ему приоритет, покончить с ним и затем вернуться к заданию. Как бы то ни было, нам важно показать здесь, что в типе ретрофлексии, которая составляет борьбу с "отвлечениями" при насильственном сосредоточении, "я" чувствует себя существующим только в старании выполнить задание.

Иногда в ретрофлексиях "я" играет обе роли, отождествляясь как с активной, ретрофлектирующей частью личности, так и с пассивной частью, объектом ретрофлексии. Это в особенности относится к самосожалению и самонаказанию. Прежде, чем рассматривать это далее, вернитесь к случаям самосожаления и самонаказания в вашей жизни и попробуйте ответить на следующие вопросы:

Кого вы хотите пожалеть? От кого вы хотели бы получить сочувствие? Кого вы хотите наказать? Кем вы хотели бы быть наказаны?

"Жалость", "симпатия" и "сострадание" обычно используются как синонимы, и все полагаются "добродетелями". Различия в оттенках их значения, может быть, несущественные с лингвистической точки зрения, весьма существенны с психологической. В словаре они различаются следующим образом: "Жалость — чувствование чужого страдания или беды, при этом объект жалости часто полагается не только страдающим, но и слабым, и нижестоящим. Симпатия — дружеское чувство по отношению к другим, особенно в горе или несчастье; слово подразумевает определенную степень равенства в ситуации, обстоятельствах и др. Сострадание — глубокое сочувствие другому, особенно в серьезном или неизбежном страдании или несчастье" (разрядка наша). Все эти слова, выражающие отношение к страданиям других, различаются мерой актуального участия, близости или отождествления со страданием. Жалость — наиболее отдаленное, и мы утверждаем, что по большей части то, что называется жалостью, на деле есть замаскированное злорадство. Теннисон говорит о "презрительной жалости", и многие из нас слышали выкрики вроде "Я не хочу вашей проклятой жалости!". Такая жалость — снисхождение. Мы обращаем ее к тем, кто находится в столь низком положении, что перестает быть нашим серьезным соперником. Они "вне игры". Жалея их, мы подчеркиваем различие их жребия и нашего. Такого рода отношение мотивирует подчас благотворительность.

Когда затронутость страданиями других подлинна, а не маска высокомерия, ликующего само вознесения, — она содержит стремление помочь практически и принять ответственность за изменение ситуации. В таких случаях мы скорее будем говорить о симпатии или сострадании, активном вхождении в ситуацию страдающего. Такое отношение вовлечено в актуальность и слишком занято ею, чтобы позволить себе роскошь сентиментальных слез. Слезливая жалость — по большей части мазохистское наслаждение страданием.

Когда она ретрофлектируется, мы имеем ситуацию самосожаления, жалости к себе. Часть себя становится объектом, отношение жалости остается презрительным, отчужденным снисхождением. Чтобы разделение "я" могло быть преодолено (разделение жалеющего и жалеемого), высокомерная радость наказания должна измениться в активное стремление помочь, будь объектом этой помощи кто-то иной или отвергнутая часть себя. Эта новая ориентация ведет к задаче манипулирования в среде ради достижения необходимых изменений.

Желательность самоконтроля в нашем обществе не подвергается сомнению; с другой стороны, мало рационального понимания того, что это такое. Вся программа этих экспериментов направлена на развитие владения собой, самоконтроля, но на более широкой и всесторонней основе, — фактически на совершенно иной основе, нежели обычная наивная жаждущая погоня за ним. Когда человек вопрошает: "Как мне заставить себя делать то, что я должен делать", — этот вопрос может быть переведен так: "Как мне заставить себя делать то, что значительная, обладающая силой часть меня не хочет делать?". Иными словами, как одна часть личности может установить жесткую диктатуру над другой частью? Желание сделать это и более или менее успешные попытки делания этого характерны для невроза навязчивости.

Человек, относящийся к себе подобным образом-доминирующий громила. Если он может и смеет вести себя так с другими, он может временами оказываться эффективным организатором. Но когда ему необходимо получить указание от других или от самого себя, он становится пассивно или активно сопротивляющимся. Поэтому обычно принудительность мало чего достигает. Такой человек проводит свое время готовясь, решая, уверяясь, но мало продвигается в выполнении того, что он так детально разрабатывает. То, что происходит в его поведении относительно самого себя, напоминает контору, в которой босс — самодур; его предполагаемые "рабы" при помощи задержек, ошибок — и миллиардом других способов саботажа разрушают его попытки принуждения. При навязчивости "я" отождествляется с ригидными целями, и пытается осуществить их напролом. Другие части личности, мнение и интерес которых не учитываются, мстят усталостью, отговорками, обещаниями, не имеющими отношения к делу трудностями. "Правящий" и "управляемые" находятся в постоянном клинче.