Фредерик Перлз – Внутри и вне помойного ведра. Практикум по гештальттерапии (страница 18)

Однажды он полностью ослепнет, ситуация обычно изменяется драматическим образом. Он свыкнется с мыслью о тщетности надежды. В глазах своего близкого друга он выглядит калекой, но и сам он становится иным, живущим в ином окружении, полагающимся на иной способ ориентации. Он теперь — организм без глаз, как мы — организм с двумя, а не десятью ногами. Изменения соответствующего содержания осуществляются, главным образом, к лучшему (сравни Хелен Келлер, которая имела несколько тяжелых испытаний).

Если бы мы не упражняли самоконтроль, если бы организм не подчинялся приказам, как смогли бы мы функционировать? Как достигается кооперация миллионов клеток? Как могут они справиться с собственным существованием и острыми потребностями? Если бы мы даже смогли отвязаться от дихотомии разум — тело, какое чудо придало бы нам силы?

Имеем ли мы встроенного диктатора, который принимает решения. Совет согласия, правительство с исполнительной властью? Что осуществляет эту работу? Что это — Бог или душа, проникшая в тело и взявшая на себя заботу обо всех его потребностях и задачах, наделенная безграничной мудростью?

Мы не знаем! Мы можем только фантазировать, создавать планы, модели, рабочие гипотезы и ежесекундно проверять их правильность и достоверность. И если мы узнаем, что это нам даст?

Теория не будет обоснованной, если есть хотя бы одно исключение из нее. Если мы мошенничаем, скрываем очевидное, то мы не ученые, а манипуляторы, гипнотизеры, шарлатаны или, по меньшей мере, пропагандисты повышения собственной значимости.

Проявляются ли за пределами тумана неведения строительные камни для достоверной, полной, подходящей и единой теории человека и его функций?

Да, но еще слишком мало. Но вполне достаточно, чтобы дать нам надежное руководство для наших специфических целей.

Я сделал фокусом моего подхода осознание, признав, что феноменология является начальным и необходимым шагом в направлении узнавания того, что же имеется в качестве познаваемого.

Без осознания нет ничего.

Без осознания есть только пустота.

Человек средних лет боится небытия. Он чувствует в этом нечто жуткое. Ему кажется абсурдом обращаться к этому и философски это использовать.

Имеется много сущностей: вещи, существа, химические элементы, Вселенная, газеты и т. д. до бесконечности. Мы, конечно, не относим все это к какой-то определенной категории.

Сам я не вижу множества категорий "ничто" и полагаю, что имеет смысл, и даже необходимо для нашей цели, говорить лишь о нескольких из них. Например, прослушайте историю творения.

Как мы знаем, время — бесконечно, без начала и конца. Мы уже умеем считать в биллионах лет. Человек доказал невозможность утверждения, что вначале было "ничто", поэтому он придумал историю о том, как был создан мир, истории, различающиеся в различных культурах и очень удобно обходящие ответ на вопрос: как же был создан создатель? Эти истории заполняют ничто, которое мы могли бы назвать божественной пустотой или вакуумом.

Иногда ничто принимает желаемый аспект, когда оно переживается в контексте боли, страдания или отчаяния.

Шалом, древнееврейское приветствие, означает мир, отсутствие конфликта. Нирвана является прекращением жизненных волнений. Лета есть забвение, стирание невыносимого.

Иногда "ничто" является результатом разрушения, а в психоанализе — подавления: аннигиляция нежелательных вещей, людей, воспоминаний.

"Ничто" в западном понимании может контрастировать с восточной идеей (отсутствие вещности). Вещи не существуют, каждое событие является процессом, вещь только временная форма вечного процесса. Гераклит, досократовский философ, придерживался подобной идеи: все течет, нельзя вступить дважды в одну и ту же реку.

Для нас назвать девушку пустоголовой означает крайне оскорбить ее. Для жителя Востока — это большой комплимент, ее голова не засорена, она открыта.

Моим первым столкновением с небытием явилось ничто в форме нуля. Я обнаружил его под названием творческой индифферентности у Зигмунда Фриндлан-дера.

В моей жизни было три гуру. Первым был Зигмунд Фриндландер, называющий себя неокантианцем. Я узнал от него значение баланса, нулевого центра противоположностей. Вторым был Селиг — наш скульптор и архитектор в институте Изалена. Я знал, что он крайне разгневался бы, если бы узнал, что я пишу о нем. Это воистину вторжение в его тайну. Это воистину человек совершенной непретенциозности, мудрости знания. Как городской житель, я мало соприкасался с природой. Наблюдение за ним, за его увлеченностью и пониманием людей, животных, растений, сравнение его скромности и доверия с моей возбудимостью и стремлением пустить пыль в глаза, ощущение присутствия человека, превосходство которого я чувствую, и, наконец, чувство взаимного уважения и дружбы — все это помогло мне преодолеть в значительной мере собственную напыщенность и фальшивость.

Моим последним гуру была Митзи, восхитительная белая кошка. Она научила меня мудрости животного.

Дважды в жизни я был раздосадован утратой видеозаписей. Первый раз, когда член одной из моих групп испытал в состоянии транса малый эпилептический припадок. Мы сделали видеозапись. Я был рад случаю обладания единственной существующей видеозаписью этого симптома. Несмотря на мою четкую отметку "Не стирать", видеозапись была стерта, а пленка вновь использована.

Другое событие произошло с Митзи. Однажды утром, проснувшись, я увидел свое сомбреро (с полями шириной 2,5 фута), направляющееся к моей кровати. Я поднял шляпу и увидел Митзи, которая баюкала передними лапами птицу. Я был в шоке. За три недели до этого я обнаружил в моей гостиной множество перьев-верный признак того, что Митзи поймала птицу и полакомилась ей. Я выпустил птицу, глаза кошки опечалились. Птица была целой и минут через десять, освоившись, улетела. Мог ли я предположить, что Митзи была просто нежной? Вы когда-нибудь слышали о кошке, баюкающей птичку? Выйдя из шока, я нарисовал картинку и изобразил столь редкий случай.

Я знал, как я получил Митзи, я помню добрые и в то же время критичные глаза Селига при нашей первой встрече, но Фриндландер слегка окутан туманом. Когда моя мать упомянула о посылках, которые я высылал ему, я изумился. Я совершенно забыл об этом. Посылки могли бы относиться к 1922 году.

Инфляция немецкой марки уже быстро нарастала, хотя еще не опережала. Продуктов, особенно мяса, было недостаточно. Моя способность видеть вещи в перспективе была ценным качеством; как позднее я предвидел опасность концентрационного лагеря и беспорядок Второй мировой войны, так в то время я предвидел инфляцию.

Боязнь инфляции в Штатах вызывает улыбку. Инфляция! Вы не представляете, что в действительности означает инфляция! Если деньги приносят, скажем, 4 % прибыли, закон баланса говорит, что эти деньги ежегодно теряют 4 % своей стоимости, и это является степенью вашей инфляции.

Была ли инфляция в Германии создана для того, чтобы поглотить военный долг, я не могу сказать, но подозреваю это. Факт, что доллар быстро дошел от четырех марок до двадцати, потом до ста, до тысячи, до многих-многих тысяч к, в конце концов, докатился до миллиона марок, и остановился я на цене в несколько биллионов. Ценность марки вплотную подошла к "ничто". У меня есть историческая коллекция немецких денег от периода раздробленных княжеств до возникновения империи, включая Третий рейх и Западную Германию — Берлин — Восточную Германию. Марки периода инфляции занимают несколько страниц этой коллекции.

Бумажные деньги нужно было переносить в чемоданах. Люди вечерами бросались покупать хоть что-нибудь на деньги, заработанные в этот день, поскольку на следующее утро их стоимость падала вдвое. Заклады не стоили той бумаги, на которой они писались.

Два пациента и моя бдительность обеспечили мое выживание в этот период. Один был банкиром. Я ничего не знал о фондовой бирже и ее манипуляциях. Однажды он предложил мне купить несколько акций за цену, превышающую мой ежемесячный заработок в тысячу раз. Я сказал ему, что он сумасшедший, но он только улыбнулся: "Вы купите акции сейчас, а заплатите за них через три недели". Так я и сделал, заплатив пятую часть их стоимости через месяц. Я повторил это еще раз, а позднее не возникало необходимости делать это.

Временное облегчение пришло с другой стороны — от другого больного, который был мясником в Бременхевене.

Вскоре после начала Первой мировой войны ситуация с продуктами в Германии начала резко ухудшаться. Слово "заменитель" (суррогат) приобрело зловещий оттенок. После войны, и особенно во время инфляции, положение с продуктами совсем не улучшилось. Довольно смешной эпизод может пролить яркий свет на эту ситуацию.

1919 год. Мой друг Франс Джокас и я учились во Франкфурте. В один прекрасный день мы отправились пешком, полные надежд раздобыть немного продуктов у каких-нибудь фермеров. Итогом дневных усилий явились два яйца. На обратном пути мы чего-то выпили и развеселились. Дурачась, мой друг задел карман, где я спрятал яйца (поскольку закупка продовольствия была запрещена). Вместо любимого завтрака мы получили месиво. В Германии вареное яйцо к завтраку имеет почти символический статус.

Хватит свободных отступлений. Давайте вернемся в моему спасителю, мясному ангелу, который слетел с неба Бременхевена прямо ко мне в комнату для консультаций или, скажем, в кладовую? Он страдал от головных болей и, как все невротики, утверждал, что хочет излечиться. До Бременхевена было 8 часов езды на поезде, и он раз в неделю приезжал ко мне с огромным пакетом мяса и сосисок. Я жил с родителями и сестрой Эльзой. Как говорится, мы никогда не жили так хорошо. Но это еще не все. После нескольких недель лечения он стал утверждать, что чувствует себя лучше, хотя и не излечился полностью, но эти длительные поездки на поезде не приносят пользы его голове. У него много друзей, желающих консультироваться у меня, да и в Бременхевене нет аналитика с достаточной квалификацией. "Но мне не представляет интереса, — сказал я, — превратиться в инструктора, вымученного вагонной тряской".