Фредерик Марриет – Приключения Джейкоба Фейтфула (страница 4)

Читатель, видали ли вы волшебное действие барабанного боя в маленькой деревне, когда вербовщики, украшенные множеством разноцветных лент, с увлечением барабанят? Происходит всеобщее смятение, поднимается невероятный шум. Так вот, сморкание Домине производило совершенно противоположное действие. Оно служило знаком, что он вернулся в класс из своего мысленного странствования, что он покончил с иксами и зетами и ученикам пора обратить внимание на свои тетрадки. Услышав звук предупреждения, все отправлялись на места, недоеденные яблоки прятались в первый попавшийся карман, духовые ружья исчезали, сражения солдатиков прекращались, раскрывались книги, глаза опускались, фигуры принимали наклонное положение над конторками, воцарялись тишина и порядок. М-р Кнепс, учитель, – который тоже замечал такие междуцарствия и пользовался ими, чтобы убежав из класса – предупрежденный знакомым звуком, возвращался на кафедру.

– Джейкоб Фейтфул, подойди, – были первые слова, которые я услышал на втрое утро, сидя в самом конце класса. Я поднялся и прошел мимо длинного ряда мальчиков, которые выставляли ноги, чтобы свалить меня, и наконец очутился в трех футах от высокого пюпитра учителя.

– Джейкоб Фейтфул, умеешь ли ты читать?

– Нет, – ответил я. – Хотел бы уметь.

– Хороший ответ, Джейкоб; твое желание исполнится. Знаешь ли ты азбуку?

– А что это такое?

– Значит, не знаешь. Мистер Кнепс научит тебя. Ты пойдешь к мистеру Кнепсу, который сообщает основы. Мальчик с легкой баржи, у тебя славный вид. – И тут я услышал в его груди звук, напоминавший бульканье, которое доносилось до меня, когда моя бедная матушка пила джин из большой бутылки.

– Мой маленький речник, – продолжал он, – ты растение, выброшенное на берег, один из обломков среди волн матушки-Темзы, Eluviorum rex Eridanus[2]; (буль-буль). Вернемся к твоим занятиям. Будь самим собой, то есть будь верным[3]. Мистер Кнепс обучит тебя грамоте. – Говоря так, Домине запустил руку в правый карман, в который он насыпал нюхательный табак, и, взяв большую щепотку (большая часть которой состояла из волосков и кусочков ваты, скопившихся в углу его кармана), вызвал первый класс, а м-р Кнепс начал со мной первый урок.

М-р Кнепс был худой, с виду чахоточный молодой человек, лет девятнадцати-двадцати, очень маленький, с красными хорьковыми глазами; тем не менее он был очень свиреп. Ему не позволялось колотить учеников в присутствии Домине, зато без него он оказывался тираном. Он обыкновенно выбирал самого шумного из мальчиков, бросал в него свою линейку и приказывал принести ее обратно; по той или другой причине линейку возвращали. Так м-р Кнепс наказывал мальчиков. Мне немногое остается сказать о Кнепсе, замечу только, что он носил черный широкий плащ и левым рукавом часто вытирал перо, а правым свой влажный нос.

– Что это такое, мальчик? – спросил Кнепс, показывая на букву «А».

Я внимательно посмотрел на нее, и мне показалось, что в незнакомом знаке я узнал один из иероглифов отца, а потому ответил:

– Это половина мешка.

– Половина мешка? Ты больше чем наполовину дурак. Это буква «А».

– Нет, половина мешка; так говорил отец.

– Значит, твой отец был такой же дурак, как ты сам.

– Отец знал, что такое половина мешка, и я также знаю: это половина мешка.

– Говорю тебе, это буква «А», – в бешенстве закричал Кнепс.

– Это половина мешка, – упрямо повторял я, и Кнепс, не смевший наказать меня в присутствии Домине, спустился со своего трона, который возвышался на одну ступеньку, и подвел меня к старшему наставнику.

– Я ничего не могу сделать с этим мальчиком, сэр, – сказал раскрасневшийся, как огонь, учитель. – Он отрицает первую букву азбуки и настаивает, что «А» совсем не буква, а половина мешка.

– Неужели ты в своем невежестве хочешь учить других, когда сам пришел учиться, Джейкоб Фейтфул?

– Отец всегда говорил мне, что такой каракулей обозначают половину мешка.

– Может быть, твой отец употреблял эту букву для обозначения меры, о которой ты говоришь, как в математике я ставлю различные буквы для определения величин известных и неизвестных, но ты должен забыть все, чему учил тебя твой отец, и начать de nuovo[4]. Ты понял?

– Нет, не понял.

– Тогда, маленький Джейкоб, знай, что «А» изображает букву А, и что бы ни сказал тебе мистер Кнепс – верь. Вернись на свое место, Джейкоб, и повинуйся.

Глава IV

Наполнение карманов – такое же преступление, как и опустошение их, и влечет наказание. Ранние впечатления отдаляются.

Я не расстался с м-ром Кнепсом, пока не просмотрел всей азбуки, потом вернулся на мое место и стал раздумывать о странной сложности форм, составляющих ее. Мне было жарко, и меня стесняли мои башмаки, всегда служившие для меня предметом отвращения, с тех пор как я впервые надел их. Я снял сначала один, потом другой и на время позабыл о них. Между тем мои соседи-ученики толкали их ногами от одного к другому, и таким образом они очутились подле кафедры учителя.

Наконец я стал отыскивать их повсюду и скоро увидел как один из средних мальчиков, сидевших подле Домине поднял мой башмак и тихонько опустил его в карман сюртука наставника, душа и внимание которого отсутствовали. Через несколько времени тот же ученик подошел к м-ру Кнепсу, задал ему какой-то вопрос и, слушая ответ, положил мой второй башмак в его карман, потом вернулся на место. Я ничего не сказал. Наступило время окончания ученья. Домине посмотрел на часы, высморкался, сложил большой носовой платок и торжественно произнес. «Пора порезвиться!» Он ежедневно повторял эту фразу, а потому все понимали ее значение. Воспитанники повскакивали со скамеек, подняли крик, шум. Домине спустился с кафедры, Кнепс тоже, и оба с разных сторон подошли ко мне.

– Джейкоб Фейтфул, почему ты все еще склоняешься над книгой? Разве ты не понял, что пришло время отдыха? Почему не встаешь ты подобно другим? – спросил Домине.

– Да у меня нет башмаков.

– Где же твои башмаки, Джейкоб?

– Один в вашем кармане, другой, – ответил я, – вот у него.

– Джейкоб, – сказал Домине, – кто же сделал это?

– Большой рыжий мальчик, с лицом в ямках, – ответил я.

– Мистер Кнепс, и с моей и с вашей стороны было бы неуместно, если бы мы пропустили такое неуважение. Позвоните мальчикам.

Мальчики пришли на звон, мне велели указать виновного. Я сделал это, и Домине беспощадно высек его.

Когда наказанный Барнеби Брейсгирдл остался наедине со мной, он сказал, поднося один кулак к моему лицу, а другим потирая себе спину:

– Пойдем-ка на площадку, и ты увидишь, как я отколочу тебя.

– Незачем плакать, – сказал я ласково (я не желал, чтобы его высекли). – Сделанного не поправишь. Тебе было очень больно?

Я говорил в виде утешения; он принял мои слова за сарказм и забушевал.

– Прими это спокойно, – заметил я. Барнеби пришел еще в большую ярость.

– В следующий раз тебе посчастливится больше, – продолжал я, стараясь успокоить его.

Барнеби потряс кулаками и побежал на садовую площадку, приглашая и меня за собой. Его угрозы меня не пугали, и, не желая оставаться в комнатах, я минуты через две вышел за ним.

– Золушка, где твой хрустальный башмачок? – крикнули мне мальчики, как только я вышел.

– Выходи ты, водяная крыса, – закричал Барнеби. – Выходи, сын золы!

– Иди, иди и дерись с ним, не то будешь трусом, – закричали все, начиная с № 1 и до № 62 включительно.

– Его сегодня достаточно били, – ответил я. – И ему лучше не трогать меня: я умею действовать руками.

Образовалось кольцо; в его центре очутились мы с Барнеби. Он сбросил с себя верхнее платье; я сделал то же. Он был гораздо старше и сильнее меня и уже знал, как нужно драться. Один из мальчиков, мой секундант, вышел вперед. Барнеби двинулся мне навстречу, протянул руку, и я сердечно пожал ее, думая, что все кончено, но тотчас же получил два удара по лицу – один справа, другой слева – и отлетел назад. Я ничего не понял и рассердился. У меня были сильные руки, и я пустил их в ход. Размахивая ими, точно мельничными крыльями, и нанося удары, падавшие полукругом, я каждый раз попадал в ухо противника. Он же бил прямыми ударами, и скоро все мое лицо покрылось кровью. Я выбросил руки наудачу – Барнеби ударом свалил меня. Меня подняли; я сел на колено моего секунданта, и тот шепнул: «Принимай это спокойно и бей вернее». Изречение моего отца, повторенное другим мальчиком, поразило меня, и я не забывал его в течение дальнейшего боя и, ко всеобщему удивлению, в конце победил противника. Измученный борьбой, он наконец получил два удара по ушам, зашатался, покачал головой и спросил меня – не довольно ли?

– Не отступай от него, Джейкоб, – сказал мой секундант, – и ты победишь его.

Три или четыре новых удара, направленных туда же, свалили Барнеби. Он без чувств упал на землю.

– Готово, – сказал мой секундант.

– Сделанного не поправишь, – ответил я. – Он умер.

– Что это? – закричал м-р Кнепс, проталкиваясь через толпу. За ним шла и матрона-экономка.

– Барнеби и Золушка сводили счеты, сэр, – сказал один из старших мальчиков.

Экономка подбежала ко мне.

– Хорошо, – сказала она, – если Домине не накажет этого большого малого, посмотрю, значу я что-нибудь или нет! – И она увела меня за руку.

В то же время остальные мальчики по приказанию Кнепса внесли Барнеби в дом и уложили его на постель. Позвали врача; тот нашел необходимым сделать ему кровопускание. Меня он тоже навестил и, когда я разделся, обратил внимание на мои руки.