Фредерик Марриет – Мичман Изи (страница 9)
– Так вот что значит отправиться в море, – думал он, – немудрено, что никто не стремится им завладеть, не ставит меж и не толкует о нарушении границ; только бы мне попасть опять на сушу, а там пусть хоть черт завладеет моим участком океана.
Капитан Уильсон и мистер Саубридж предоставили Джеку больше покоя, чем вообще полагается больным мичманам. В течение бурных дней корвет вышел за мыс Финистерре. На следующее утро море почти успокоилось дул только легкий бриз. Сравнительно спокойная ночь восстановила силы нашего героя, и когда утром мистер Джолиф спросил его: «Намерен ли он вставать или думает до самого Гибралтара плыть под одеялом?» – Джек, чувствовавший себя совсем другим человеком, встал и оделся. Матрос, прислуживавший ему во время болезни по приказанию капитана, явился к нему на помощь, открыл чемодан и принес все, что требовалось, без чего Джек чувствовал бы себя в затруднительном положении.
Затем Джек спросил, куда ему идти, так как он еще не был в мичманской каюте, хотя уже пятый день был на судне. Матрос указал ему, куда идти, и Джек пробрался между ящиками в какую-то конуру похуже тех, которые в имении его отца служили жилищем для пойнтеров.
– Я готов отдать всякому, кто возьмет, не только мою долю океана, но и мою долю» Гарпии», – думал Джек. – В самом деле здесь, кажется, достаточно равенства: всем одинаково скверно.
Размышляя таким образом, Джек заметил, что в каюте находится другое лицо, мистер Джолиф, пристально смотревший на него. Джек ответил ему тем же и убедился, что лицо его страшно изрыто оспой, и что у него только один глаз, пронзительный и горевший, как огненный шарик, отражая больше света от единственной свечи, чем давала сама свеча.
«Мне не по нутру ваш взгляд, – подумал Джек, – вряд ли мы будем друзьями».
Но в этом случае Джек впал в обычную ошибку людей, судивших по наружности, как мы увидим ниже.
– Рад вас видеть еще раз, новичок, – сказал Джолиф, – вы-таки долгонько лежали на бимсе, но кто сильнее, тот и болеет сильнее – вы поздненько собрались выйти в море. Ну, да говорят, «лучше поздно, чем никогда».
– Я бы очень не прочь обсудить этот пункт, – возразил Джек, – но теперь, мне кажется, это уже бесполезно. Я страшно голоден, когда мне можно будет позавтракать?
– Завтра утром, в половине девятого, – отвечал мистер Джолиф. – Сегодняшний завтрак был уже два часа тому назад.
– Неужели же я должен оставаться не евши?
– Нет, я этого не говорю; мы должны принять в соображение ваше нездоровье; но это уже не будет завтрак.
– Называйте, как вам угодно, – возразил Джек, – только прикажите, пожалуйста, дать мне поесть. Гренков или сдобную булку – что угодно, но я предпочел бы кофе.
– Вы забываете, что вы в мичманской каюте, за Финистерре. Кофе у нас нет, о сдобных булках мы и понятия не имеем, гренков нельзя сделать, потому что у нас нет мягкого хлеба, но можно дать вам чаю и корабельный сухарь с маслом – я прикажу баталеру подать.
– Вы меня очень обяжете, – отвечал Джек.
– Матрос, – крикнул Джолиф, – позовите Мести.
– Мести, в мичманскую! – крикнул матрос; и приказание пошло передаваться из уст в уста на носовую часть судна.
Но мы должны познакомить читателя с личностью, носившей имя Мести. Это был негр, привезенный из Африки в Соединенные Штаты и проданный в невольничество. Он был очень высокого роста, сухощавый, но мускулистый, с наружностью, не совсем обыкновенной для его племени. Голова у него была длинная и узкая, с выдающимися скулами, нос маленький, но правильной формы, почти римский; рот необычайно маленький, а губы тонкие для африканца; зубы очень белые и заостренные. Он утверждал, будто у себя на родине был царем, что, конечно, не могло быть проверено. Его хозяин жил в Нью-Йорке, где Мести научился говорить по-английски. Услыхав, что в Англии нет рабства, он бежал, спрятавшись на английском купеческом корабле; а по прибытии в Англию поступил на военное судно. Имени у него не было, а так как в корабельных книгах надо же было как-нибудь именовать его, то старший лейтенант, любитель немецкой литературы, пораженный выражением его лица, окрестил его Мефистофелем; это длинное имя было сокращено в Мести.
Вскоре Мести явился на корму.
– Мести, – сказал Джолиф, – этот парнишка ничего не ел с тех самых пор, как взошел на корабль, – дайте ему чаю.
– Чаю, сэр? Чтоб сварить чай, мне, во-первых, надо воды, а во-вторых, место для чайника в камбузе. Теперь готовится обед, и места не найдется для вашего мизинца если б вам вздумалось обжечь его о плиту немедленно да и воды не будет раньше семи склянок. Никак невозможно дать чаю.
– Надо же ему поесть, Мести.
– Я обойдусь и без чаю, – сказал Джек, – дайте мне молока.
– За молоком, масса, далеко ходить; на ту сторону залива.
– У нас нет молока, мистер Изи, – сказал Джолиф, – вы забываете, что мы в море, – и я боюсь, что вам придется подождать обеда. Мести правду говорит.
– Я говорю, масса Джолиф, если молодой джентльмен желает получить вместо чая похлебки, то я могу принести. Оно ведь и все равно: чай – пойло и похлебка – пойло. Миску похлебки, да орехов, да щепотку перца – это ему будет полезно, я думаю.
– Лучше, чем ничего, во всяком случае; давайте же поскорее, Мести.
Спустя несколько минут Мести принес миску гороховой похлебки, тарелку мелких сухарей, которые назывались у матросов орехами, и перечницу. Мечты Джека о чае, кофе, сдобных булках, гренках и молоке рассеялись, но он был голоден, и нашел поданный ему завтрак гораздо лучшим, чем ожидал; да и себя почувствовал гораздо лучше, когда подкрепился. Пробило семь склянок, и он поднялся вместе с Джолифом на палубу.
Глава IX
в которой Джек выступает на защиту прав человека
Когда Джек Изи поднялся на палубу, солнце весело светило, легкий ветерок дул от берега, и все снасти были увешаны рубашками, штанами и куртками моряков, промокшими во время бури, а теперь сушившимися на палубе; мокрые паруса также сушились, и корабль медленно двигался по голубым водам. Капитан и старший лейтенант стояли на шкафуте, разговаривая, а большинство офицеров, запасшись квадрантами и секстантами, определяли широту. Палуба была чиста, как стеклышко, матросы приводили в порядок снасти. Эта сцена оживленной деятельности и порядка порадовала Джека после четырех дней болезни, спертого воздуха и заключения, из которого от только что выбрался.
Капитан, заметив его, кивнул ему головой и спросил, как он себя чувствует; старший лейтенант тоже улыбнулся ему, и многие из офицеров поздравили его с выздоровлением.
Джек наступил на канат; матрос, свертывавший его, дотронулся до шляпы и попросил Джека быть так любезным освободить канат. Джек, воплощенная вежливость, тоже дотронулся до шляпы и поспешил исполнить просьбу. Вахтенный офицер дотронулся до шляпы и сообщил старшему лейтенанту, что уже двенадцать часов, – старший лейтенант дотронулся до шляпы и сообщил капитану, что уже двенадцать часов, – капитан дотронулся до шляпы и попросил старшего лейтенанта распорядиться. Вахтенный офицер дотронулся до шляпы и спросил капитана, прикажет ли он свистать к обеду, – капитан дотронулся до шляпы и ответил: «пожалуйста».
Мичман получил распоряжение и, дотронувшись до шляпы, передал его старшему боцманмату, который дотронулся до шляпы, а затем раздался свисток.
«Ну, – подумал Джек, – по-видимому, вежливость – здешний девиз, и все относятся друг к другу с одинаковым уважением».
Джек стоял на палубе, смотрел в открытый пушечный порт на голубые волны; потом взглянул на высокие мачты, верхушки которых точно чертили ясное небо; поглядел на ряд пушек по краям палубы, а затем взобрался на койку, чтобы посмотреть на отдаленную землю.
– Молодой человек, сойдите с койки! – сердито крикнул вахтенный офицер. Джек оглянулся.
– Вы слышите меня, сэр? Вам говорю! – продолжал офицер.
Джек почувствовал сильное негодование и подумал что вежливость не является здесь таким общим правилом как ему показалось сначала.
Капитан Уильсон в эту минуту был на палубе.
– Подите сюда, мистер Изи, – сказал он. – Правила службы запрещают ложиться на койку иначе, как в случае крайней необходимости, – ни я, ни старший лейтенант никто из офицеров этого не делает, следовательно, из принципа равенства, и вы не должны делать.
– Разумеется, сэр, – ответил Джек, – но все-таки я не вижу, почему этот офицер в лощеной шляпе так рассердился, и отчего он не обращается со мной, как с джентльменом, таким же, как он.
– Я уже объяснял вам это, мистер Изи.
– Ах да, помню, служебное рвение… Это служебное рвение кажется мне единственной неприятной вещью на службе. Жаль, что, как вы говорите, без него нельзя обойтись.
Капитан Уильсон засмеялся и ушел; а немного погодя, разговаривая с вахтенным офицером, заметил ему, что не было никакой надобности говорить таким резким тоном с юнцом, совершившим простую оплошность по незнанию. Мистер Смальсоль, вахтенный офицер, был угрюмый субъект, не выносивший даже намека на неодобрение его действий, хотя совершенно равнодушный к чувствам других. Он решил отплатить Джеку при первом удобном случае.
Джек получил приглашение на обед к капитану и с удовольствием убедился, что все чокаются с ним, и что за капитанским столом царит, по-видимому, полное равенство. За десертом он разговорился на свою любимую тему; присутствующие не без изумления слушали проповедь такой неслыханной на военном корабле доктрины; капитан спорил, подсмеиваясь и стараясь не слишком задеть Джека. Общество, собравшееся за капитанским столом и состоявшее из младшего лейтенанта, рядового комиссара, мистера Джолифа и одного из мичманов, было изумлено не только проповедью таких еретических воззрений за капитанским столом, но и благодушным, шутливым отношением к ней капитана Уильсона. В тот же вечер все на корабле толковали о дерзости Джека и обсуждали его мнения (передававшиеся, разумеется, с прикрасами); об этом говорили старшие офицеры, толковали мичманы, прогуливаясь по палубе, судили и рядили унтер-офицеры за грогом. Общее мнение было то, что с такими понятиями наш герой, еще не доплыв до Гибралтара, попадет под военный суд или будет уволен со службы и отправлен на берег. Некоторые, обладавшие большой дозой змеиной мудрости и слыхавшие от мистера Саубриджа, что Джек наследник большого состояния, судили иначе и находили, что капитан Уильсон имеет основание быть снисходительным; в числе них был младший лейтенант. Только четверо сочувствовали Джеку: капитан, старший лейтенант, одноглазый мистер Джолиф и негр Мефистофель, который, услыхав, какие взгляды высказывает Джек, полюбил его всей душой.