Фредерик Марриет – Иафет в поисках отца (страница 14)
Первая особа, допущенная на аудиенцию, была жена городского мэра. Ничего не могло быть для нас лучше, потому что мы получили все нужные сведения как о ней, так и о ее супруге, а известно, что жены должностных людей всегда говорят много. Мельхиор сделал знак рукой, и я принес стул, прося ее садиться. Великий Аристодем молча посмотрел на ее лицо, потом, перевернув несколько листков в книге судеб и остановившись на одном из них и посмотрев со вниманием, сказал ей:
– Что хочешь ты узнать от меня? Она вздрогнула и побледнела.
– Я хотела бы спросить… – начала она.
– Знаю, ты хотела бы спросить, имею ли я время тебя слушать? Между прочим, первой твоей мыслью было: есть ли надежда, что муж твой будет иметь наследника от тебя. Не правда ли?
– Правда, – ответила дама, собравшись с духом.
– Я это вижу по моей книге; но позволь тебя спросить: как хочешь ты, чтобы благословение Божие сошло на тебя, если ты не делаешь ничего доброго? Ты и муж твой – оба богаты; но что вы сделали хорошего с этим богатством? Великодушны ли вы? Нет. Давай другим, и Бог тебе даст.
Аристодем махнул рукой, и дама поднялась со стула, чтобы выйти вон. Она держала в одной руке гинею, а в другой кошелек, из которого вынула все и положила на стол.
– Хорошо, благодеяния твои будут за тебя ходатайствовать. Артольф, вели эти деньги раздать бедным.
Я поклонился и, не говоря ни слова, взял пять гиней.
– Кто может сказать, что я не делаю ничего доброго? – заметил Мельхиор улыбаясь, когда дама вышла. – Скупость этой почтенной четы так же хорошо известна, как и желание их иметь детей… Если урок мой сделает ее благотворительной, то не услуга ли это?
– Но вы ей подали надежду, и если эта надежда ее обманет, то она может прийти в отчаяние и тем погубить себя и своего мужа.
– О, если б случилось с нею последнее, то отчаяние ее прошло бы вмиг.
– Ну, этому-то я не так верю, – ответил я… – Но, кажется, кто-то стучится.
В эту минуту вошла другая дама, которая сильно изумилась, увидев наружность и одежду великого Аристодема, и хотела было уйти назад. Но Тимофей уже запер двери, и ей невозможно было ускользнуть.
Она привела нас в замешательство, потому что мы не имели о ней никаких сведений. Между тем Мельхиор перестал глядеть в книгу и начал объясняться с нею. Дрожащим голосом дама сказала ему, что овдовела и имеет только одного сына, которым живет, что он теперь на море и она уже давно не слыхала о нем и боится, не случилось ли с ним какого несчастья; она говорила ему также о своей бедности и предлагала кольцо – единственное свое богатство.
– Можете ли вы мне сказать, жив ли он? – говорила она, заливаясь слезами. – Но если вы этого не знаете, то не отнимайте у несчастной единственное ее богатство и отпустите меня.
– Как давно получили вы последнее письмо от него? – спросил Мельхиор.
– Семь месяцев уже; и оно было писано из Бахии, – ответила она, вынимая письмо из ридикюля и закрывая лицо свое платком.
Мельхиор украдкой заметил ее адрес и ответил ей:
– Мистрисс Ватсон…
– Боже мой, разве вы знаете мою фамилию? – вскрикнула женщина. – Но вот письмо, прочтите его…
– Мне оно не нужно, мистрисс Ватсон, я знаю содержание его. – Он перевернул несколько листков своей книги и стал со вниманием рассматривать последний.
– Сын ваш жив, – объявил он.
– Слава Богу! – вскрикнула она, подняв руки и уронив ридикюль.
– Но вы не должны его скоро ожидать, он на выгодной службе.
– Это мне все равно. Он жив – вот что я хотела знать. Бог да благословит вас!
Мельхиор шепнул мне несколько слов на ухо, когда вдова закрыла свои глаза платком, и я, взяв пять гиней, сунул их в ридикюль ей так, что она не заметила.
– Вы можете уйти, сударыня, другие тоже нуждаются в моих услугах.
Бедная женщина встала и предложила кольцо.
– Нет-нет! Мне не нужно ваших денег, я беру только с богатых, и то, чтобы раздавать бедным, но не отнимаю последнего у несчастных вдов. Откройте ваш ридикюль.
Вдова исполнилаприказание; Мельхиор положил ей туда кольцо, потом взял палочку, махнул по воздуху и, дотронувшись ею до ридикюля, сказал:
– Ищите и обрящете.
Женщина вышла из комнаты, заливаясь слезами благодарности; правду сказать, я сам чуть было не заплакал и заметил Мельхиору, что он до сих пор трудился даром.
– Да, Иафет; но будь уверен, что я помог этой женщине не из барыша, а из сострадания к ней, говорю тебе откровенно. Все люди – смесь добра и зла. Но я ворую только у глупых, а не у бедных.
– Но вы ей сказали, что сын ее жив.
– Правда, что он, может быть, и умер, но утешать людей во всяком случае добро и успокаивать их, хотя на короткое время, есть благодеяние, потому что неизвестность хуже самой известной смерти.
Поступок Мельхиора был награжден; вдова не могла опомниться от удивления, найдя золото в своем ридикюле. Она всех уверяла, думая что ее уверения были совершенно справедливы), что не выпускала из рук ридикюля, а что великий Аристодем дотронулся до него только палочкой, и то слегка.
В городе ни о чем более не говорили, как о чудесах Мельхиора. На следующий день, к довершению чуда, Ватсон получила письмо от сына со значительной суммой денег. Благодарная женщина прислала на другой день десять гиней, желая тысячи благ великому Аристодему и считая его почти святым. Приключение это было очень счастливо для нас, и, как Мельхиор говорил, теперь только начался настоящий доход. В четыре дня мы добыли двести фунтов стерлингов и, полагая, что время ехать, объявили хозяину о получении писем и с шумом оставили город, провожаемые толпой, через которую с трудом пробрались.
Глава XIV
Мы взяли лошадей до следующего города; но только что отъехали несколько миль, я остановил мальчиков, правивших лошадьми, и сказал им, что великий Аристодем нынешнюю ночь хочет наблюдать планеты, для чего они и должны ехать по пути, на который я им укажу. Мальчики, слышавшие об его славе, без отговорок повернули к назначенному месту. Приехав туда, мы вынули из экипажа все наши вещи и в присутствии этих же мальчиков раскладывали их, как будто бы для астрономических наблюдений. Потом, заплатив за провоз, я велел им вернуться назад, чем они и были очень довольны. Когда экипаж уехал, то мы, переодевшись в обыкновенные наши платья, попрятали в кустарники все вещи, за которыми прислали на следующий день, и возвратились к своим цыганам, которые были от нас милях в двух. Нас встретили с большой радостью, в особенности Натте и Флита.
Я говорил прежде, и читатель сам, я думаю, заметил уже из моего рассказа, что Мельхиор был человек не совсем обыкновенный. С каждым днем я более и более к нему привязывался, и наша кочующая жизнь мне чрезвычайно понравилась. Предрассудки, гнездившиеся во мне, постепенно исчезали. Иногда вспоминал я первоначальную цель моего путешествия, но обыкновенно утешал себя мыслью, что остается еще много времени. Когда мы кочевали в поле, Флита была беспрестанно со мной; я учил ее читать и писать.
– Иафет, – сказал мне раз Тимофей, когда мы рубили орешник в лесу для топки и приготовления пищи, – я не вижу, чтобы твои розыски отца подавались вперед.
– Это правда, Тимофей, но зато я приобретаю познания
– Сколько дал тебе Мельхиор после нашего отъезда?
– Двадцать гиней, что с прежними составляет более пятидесяти.
– А мне дал десять, следовательно, у нас теперь значительная сумма, почти семьдесят гиней.
– Да, не так-то скоро можно ее истратить. Но мы должны еще поработать. Потом же, я не могу оставить эту девочку, которая создана совсем не для фиглярства.
– Очень рад, Иафет, слышать это от тебя; я того же мнения, и она должна разделить нашу участь.
– Славная будущность! – сказал я смеясь. – Но все лучше, нежели здесь оставаться… Только как бы уладить все это?
– В том-то и дело. Но еще есть время подумать… Мы можем исполнить наши планы не прежде, как оставив теперешнее занятие.
– Суля по словам Мельхиора, мы, кажется, скоро опять отправимся в путь.
– А чем, не знаешь ли, Иафет, мы теперь будем заниматься?
– Мы примемся за прежнее ремесло; будем лечить ото всех недугов в мире, и нам покажется, что мы опять в аптеке Кофагуса.
– Ну, я думаю, наделаем мы штук. Однако надеюсь, что Мельхиор не заставит меня изучать
– О, без сомнения! Для таких глупостей держат Нума, без чего он не был бы никуда годен.
Следующая неделя была проведена нами в приготовлениях к ожидаемой экспедиции; мы наполняли коробочки пилюлями, наливали микстуры в склянки разной величины, которые большей частью все состояли из спирта. Склянки эти мы закупоривали и укладывали в походные ящики.
Джумбо и Флита были оставлены. Мельхиор, я, Нум и Тимофей отправились пешком, неся свое платье в узелках. Но на Нума еще навешали разных вещей, как на вьючную лошадь… Он беспрестанно жаловался, говоря:
– Не можете ли вы нести чего-нибудь?
– Нет, – отвечал я, – это ваша ноша; каждый должен нести свое.
– Ну, я никогда не думал, чтобы это было так тяжело. Да куда мы идем?
– Недалеко, – говорил Тимофей, – а там уж тебе нечего будет делать.
– Не думаю, для хозяина я весьма нужен. Со мной дела его идут успешно. По правде, как в умственных занятиях, так и в ноше я переношу ужасный труд.