Фредерик Дар – Сан-Антонио в Шотландии (страница 25)

Довольно короткое молчание.

— Как это грустно, — заключает хозяйка дома.

— Отлично, Ферней, — говорю я, — вы сделали полный обзор положения. А теперь, если не возражаете, перейдем к деталям…

— Может быть, лучше перейти к бараньей ноге? — шутит он.

— Одно другому не мешает. Мадам, ваш рыбный суп просто божествен. — Она воркует:

— О, господин комиссар, мне очень приятно. — Довольная, она подает такое ароматное блюдо, что у меня сводит кишки.

— Какие детали? — возвращается мой коллега к нашим баранам (точнее, овцам).

— С кем старуха общалась в Ницце?

— Ни с кем, кроме своего врача.

— Вы узнали имя и адрес этого эскулапа? — Он достает бумажник и вынимает листок бумаги, покрытый заметками

— Доктор Гратфиг, улица Гра-дю-Бид…

— Зато Синтия должна была иметь кучу знакомых. Она наверняка училась, имела товарищей, общалась с торговцами.

— Не особо. Когда она приехала, ей было четырнадцать лет. Вместо того, чтобы отдать девочку в лицей, старуха записала ее на заочные курсы, чтобы обучение оставалось английским. У Синтии была тяжелая жизнь: служанка, сиделка, да еще и учеба в одиночку. Она общалась только с местными коммерсантами.

Вот все, что мне может сообщить Фернейбранка. Это немало. Теперь я лучше разбираюсь в пружинах дела.

— Скажите, Казимир, Мак-Геррелы по-прежнему владеют своим домом?

— Да, по-прежнему.

— Они его сдали?

— Нет, стоит закрытый.

— Для скупердяев это означает потерю неплохого источника доходов, а?

— Да, верно.

Мы заканчиваем ужин, разговаривая совсем о другом. Казимир мне рассказывает последний марсельский анекдот. Я знаю его уже лет двадцать, но смеюсь, чтобы доставить ему удовольствие. Чтобы не остаться в долгу, я рассказываю ему анекдот про голубого, который пришел к психиатру. Он его не понимает, но, чтобы доставить мне удовольствие, ухохатывается. Мы прикончили три бутылки розового и пребываем в легкой эйфории, когда я вдруг заявляю:

— Ну ладно, пора за работу! — Фернейбранка хлопает себя по ляжкам:

— Ха-ха! Очень смешно. На такие хохмы способны только парижане.

Поскольку я встаю из-за стола с совершенно серьезным видом, он перестает смеяться.

— Вы куда?

— К Мак-Геррелам, мой добрый друг.

— Но…

— Да?

— Я же вам сказал, что там уже два года никто не живет!

— Ну и хорошо, значит, путь свободен.

— Как вы собираетесь войти в дом?

— Вообще-то через дверь, если замок не очень сложный. — Пауза.

— Хотите пойти со мной?

— Но… Но…

Он смотрит на свою жену, на пустую бутылку и на мое обаятельное улыбающееся лицо. Мои методы его ошарашивают.

— В такое время!

— На юге я предпочитаю работать в ночной прохладе. Пойдемте со мной, коллега Всю ответственность я беру на себя.

Он следует за мной.

Большой дом покрашен охрой, но очень давно, и на фасаде заметны следы струй дождя. Балконы заржавели, сад запущен. Только две пальмы сохраняют дому вид летней резиденции.

По моей просьбе Ферней заехал в комиссариат за отмычкой. Ворота мы открываем без труда.

— Слушайте, Сан-Антонио, — шепчет Ферней, которому явно не по себе, пока мы идем по аллее, — то, что мы делаем, незаконно.

— Зачем же тогда быть представителем закона, если не иметь возможности хоть изредка нарушать его? — возражаю я.

Пока до него доходит, мы тоже доходим — до крыльца. Несколько попыток, и дверь открывается. Нам в нос бьет запах плесени и нежилого помещения.

— Попытаемся найти рубильник, — говорю.

— А вы хотите включить свет? — беспокоится Фернейбранка.

— Владельцы находятся за две тысячи километров отсюда, так что меня удивит, если они увидят свет…

Освещая себе путь фонариком, я иду в кладовку, нахожу рубильник, поднимаю рычаг. Вспыхивает свет.

Довольно удручающее зрелище. Обои отслоились, потолки в трещинах, лепные украшения крошатся, повсюду паутина.

Мы осматриваем комнаты одну за другой. Прямо замок Дрыхнущей Красотки. Кресла под чехлами, кровати и столы накрыты покрывалами. В этом есть что-то похоронное…

— Эге, — шепчет мой друг, — хорошенький кошмарчик, а?

— Да, неплохой, — соглашаюсь я. Мы обходим оба этажа, открывая все двери, включая те, что от шкафов, и те, что ведут в туалеты.

— Скажите, — вдруг спрашивает Казимир, — а что конкретно вы ищете?

— Не знаю, — серьезно отвечаю я, — именно поэтому обыск так увлекателен.

Мы спускаемся в погреб. Классическое подвальное помещение: котел системы отопления, винный погреб, чулан. Котел полностью проржавел, угля почти не осталось. В винном погребе мы находим только пустые бутылки и ящики. В чулане хранятся садовые инструменты, такие же ржавые, как котел.

Фернейбранка недоволен. Он собирался поиграть с приятелями в белот, а вместо этого приходится торчать в заброшенной вилле, пропахшей плесенью. Знаменитый столичный коллега начинает действовать ему на нервы.

— Не очень-то мы продвинулись, — усмехается он. В тот момент, когда он усталым голосом произносит эти пророческие слова, между моих ног пробегает крыса, да так быстро, что я не успеваю шарахнуть ее каблуком.

— Поганая тварь! — ворчит мой коллега. — Но откуда она вылезла?

— Отсюда.

Я показываю на дыру в полу погреба. Странно, крысиная нора находится не в стене, а в самой середине цементного пола. Я беру какой-то прут, валяющийся рядом, и сую его в дыру. Прут опускается вертикально на добрый метр, прежде чем остановиться.

Я поворачиваюсь к Фернею. Король анисовки уже не смеется. Он смущен.

— Что это значит? — спрашивает он.

— Сейчас увидим.

Я копаюсь в инструментах и нахожу лом. Вставляю его конец в крысиную нору и с силой нажимаю. Под моим ботинком громко хрустит цемент.

— Вы ничего не замечаете, Казимир? — спрашиваю я знаменитого полицейского Лазурного берега.

— Замечаю, — отвечает он. — В некоторых местах цемент отличается от остального.