Фредерик Дар – Сан-Антонио в Шотландии (страница 19)

Если бы хоть у меня была пушка Синтии, я бы пальнул в лобовое стекло, чтобы ослепить водителя. Я бросаю быстрый взгляд назад. До ворот не больше десяти метров. Водитель загоняет меня, не торопясь. Он наслаждается, как гурман.

Я делаю вдох, чтобы подкормить мозги кислородом, и пытаюсь отскочить в сторону, прощупывая реакции водителя. Он хитрец. Вместо того, чтобы пытаться сбить меня, он тормозит и ждет продолжения.

Дальнейшее — это воплощенная гениальность Сан-А, за которую он запросто мог бы получить Гран-При конкурса на звание самого умного полицейского мира и его окрестностей.

Я моментально понимаю, что сила моего врага в том, что он меня видит. С удивительной быстротой я падаю на пузо меньше чем в метре от машины. Тип просек и несется вперед, но уже слишком поздно. Колесо пролетает рядом с моим лицом и срывает с меня правый ботинок. Я не теряю времени на то, чтобы подбирать его.

Я закатываюсь под машину так быстро, как только могу, Водитель дает задний ход. Я теперь под тачкой.

Хватаюсь обеими руками за задний мост и как можно выше поднимаю голову. Шофер-убийца отъезжает метров на тридцать и останавливается, удивленный, что не почувствовал моего тела под колесами, а главное, тем, что не видит меня лежащим посреди тупика.

Он ничего не понимает.

Острые камни мостовой разодрали мне спину. Такой способ передвижения категорически противопоказан для дальних путешествий. Подвеска оставляет желать лучшего, а выхлопная труба обжигает мне ладони и плюет в лицо отработанным газом.

Водитель отъезжает еще метра на три-четыре. Опять-таки ничего не увидев, он трогает вперед. Может, он думает, что я повис на бампере?

Услышав, что он включил первую скорость, я отпускаю мост. Тачка делает рывок вперед. Я освободился. Теперь я позади машины.

Пока он заметил меня в зеркало заднего обзора, пока подавал назад, я уже выскочил из тупика. Это самая лучшая стометровка в моей жизни, ребята! Да еще в одном ботинке.

Я бегу к моей «бентли», вскакиваю в нее и включаю зажигание. Вторая тачка выезжает из тупика задним ходом. Такой случай упустить нельзя. Бац! Я на полном ходу тараню машину врага. Она сразу приобретает форму банана. Водителю больше не придется беспокоиться о правых поворотах, она будет их делать сама по себе. А вот с левыми придется туго.

Он не теряет времени и выскакивает из своей тачки. Я отъезжаю назад, чтобы освободиться от горы металлолома, и, когда мне это удается, фигура исчезла. Я запоминаю номер машины, осматриваю салон, не нахожу в нем ничего интересного и в задумчивости иду в глубь тупика за моим ботинком.

Глава 11

Продрыхнув пару часов в моем катафалке, я с рассветом еду назад в Стингинес Кастл.

Замок еще не проснулся. Встала одна только кухарка. Учитывая, как она готовит, ей лучше было бы продолжать спать.

Я подхожу к окну Берю, потому что в нем горит свет, беру камушек и ловко бросаю его в стекло. Скоро в окне появляется физиономия Толстяка. Я прикладываю палец к губам и делаю ему знак выйти.

Я жду его на эспланаде замка. Отсюда открывается чудесный вид на озеро и окружающие холмы. Прекрасный шотландский пейзаж, серьезный и меланхоличный. В окружающих озеро утесниках дерутся лебеди.

Появляется Берюрье, застегивающий на ходу ширинку. Он надел высокие сапоги и старую позеленевшую шляпу. Под мышкой он держит спиннинг, а в зубах первую за день сигарету.

— Уже встал? — удивляется он.

— Ты собрался на рыбалку? — отвечаю я.

— Да, я собрался на рыбалку. — Он смеется: — Прям как новый вариант анекдота про двух глухих, а?

Берю в отличной форме. Ни малейшего намека на похмелье. Он свеж, как форели, которых надеется поймать. Свеж, если забыть про его щетину, грязь и налитые кровью глаза.

— Слушай, — шепчет он, — как ты смылся из дома? Дверь заблокирована стулом.

— Я переоделся привидением, как один мой знакомый дурак. Это позволяет проходить через стены.

Он пожимает плечищами безработного грузчика.

— Да ладно тебе, хватит вспоминать эту историю. Или амур убил твой юмор?

Довольный своей шуткой, он отравляет утренний воздух несколькими вдохами и выдохами с перегаром.

— Я бы выпил перед рыбалкой кофейку, но, чтобы разобраться в этом лабиринте, нужен дипломированный гид.

— Пошли, — командую я.

— Это куда?

Не отвечая, я подвожу его к окну с толстыми решетками.

— Это и есть кабинет старухи? — спрашиваю.

— Ес, корешок, — отвечает мой напарник, делающий успехи в английском.

— В какую картотеку она положила свою шкатулку?

— В ту, что слева…

Я осматриваю просторную комнату с помпезной мебелью и портретами людей с серьезными минами. Мои глаза останавливаются на замке. Особо надежная штуковина. Я морщусь. Ее вилкой не откроешь. Толстяк, проследивший за моим взглядом и гримасой, улыбается.

— Не хило, а?

— Как открывается картотека?

— Рычагом, который ты можешь видеть наверху.

И вдруг мой Берюрье становится серьезным, как месье, которому рассеянный хирург по ошибке вместо миндалин удалил яйца.

Я отмечаю эту перемену.

— Что с тобой, Толстяк?

— Не падай, я тебя сейчас поражу.

Только две вещи в мире способны вогнать меня в дрожь: когда моя Фелиси сообщает, что заболела, и когда Берю объявляет, что собирается меня удивить.

Так что я стучу зубами, как старая цыганка кастаньетами, и осторожно спрашиваю:

— Что ты собираешься делать?

Берю переживает решительный момент. Он сворачивает спиннинг и сует его между решетками окна. Оно закрыто неплотно, и открыть его — детская игра.

— Не шевелись, — повторяет он, что совершенно излишне, поскольку я делаю не больше движений, чем оперный тенор, исполняющий арию.

Он просовывает руку внутрь, закрывает один глаз и начинает медленно отводить свой спортивный снаряд.

Резкий рывок, крючок летит, короткий свист, и за ним сразу следует крик боли.

Слишком увлекшись прицеливанием, Берю не заметил, что леска, на конце которой трехконечный крючок, волочится по земле. Когда он стал забрасывать, крючок поднялся между ног и оторвал кусок его брюк, а кроме того, и кусок его тела.

Обалдевший, смущенный, раненый (дамы, успокойтесь, рана не очень опасна), обескураженный, ощипанный Толстяк смотрит на куски ткани и другой вещи, болтающиеся на крючке.

— Если ты ловишь форель на это, — говорю, — то я жалею, что ел ее.

Обиженный, он справляется с болью и начинает операцию заново, внимательно следя за крючком.

Вжик!

Забросил. Крючок пролетает в нескольких сантиметрах от рычага картотеки.

— Самую малость не хватило, а? — возбуждается Толстяк, враз забыв о своем ранении.

Он наматывает леску. Коварный крючок падает с картотеки на бюро и цепляется за рога бронзового оленя, служащего чернильницей. Берю дергает, чернильница падает, персидскому ковру миссис Мак-Геррел настает хана.

— Будут плач и зубовный скрежет, — говорит Толстяк, подтягивая оленя к себе.

Он ласково поглаживает животное. В конце концов, олень в некотором роде является его эмблемой.

— Надо повторить, — говорит он. — Прям как на ярмарке, а, Тонио? Когда ловишь удочкой маленькие вещицы…

Я разрешаю ему продолжать, потому что система хороша. Он повторяет операцию еще дважды, потом — чудо из чудес — один из концов крючка цепляется за ручку рычага. Он тянет, картотека открывается, крючок отцепляется.

— Ловко, а? — торжествует мой доблестный товарищ, хлопая меня по спине.

Я смотрю на часы. Почти семь. Мак-Геррелы, их друзья и слуги скоро перейдут в вертикальное положение, если это еще не произошло.