Фредерик Браун – Убийство в лунном свете (страница 37)

Но не эти подробности обеспокоили меня: под мышкой у него был двуствольный дробовик. И пока он направлялся к нам, лицо у него было мертвенно бледным. А собака, огромная овчарка, — выскочила вслед за ним и побежала рядышком, только теперь она виляла хвостом и не лаяла. Собака выглядела дружелюбной. Бак — нет.

Было ли то не больше чем подозрение или одна лишь смутная мысль, и всё-таки я уверился, как если бы кто-то начертал это на небе огненными буквами: дробовик предназначался мне.

Когда Бак приблизился к машине, — на достаточное расстояние, чтобы убить меня и не задеть при этом дробью Вилли Эклунда на переднем сиденье, его ружьё вот-вот само, казалось, уже готово было разрядиться в моём направлении. Ага, он же и скажет впоследствии, что всё произошло случайно; а может, даже не станет и врать. Скорее всего, ему ничего не будет даже в том случае, если он не станет прикидываться, что всё свершилось ненароком; не сказал ли ему Кингмэн только что, что я убил его брата? А ведь Бак — и так человеконенавистник, про которого мне говорили, что он любит только двоих — свою собаку и брата Рэнди.

Кингмэн, скорее всего, тоже обо всём догадался — по той манере, с которой Бак нёс свой дробовик. Приклад под мышкой, дуло, направленное вперёд, приопущено, но указательный палец на курке. И стоит лишь Баку споткнуться — дуло рванётся вверх, и… В том, что произойдёт дальше, Кингмэн не сомневался. Он произнёс: «Эй, Бак, полегче».

Он произнёс это строго, будто и в самом деле желал воспрепятствовать самосуду, но в то же время он не сделал шага встать у Бака на пути, — нет, он сделал шаг в другую сторону, отступил к носу машины. И мне, если я немедленно что-то не сделаю, оставалось жить считанные секунды.

Я выпустил концы шнура и сбросил его с запястий, в ту же секунду схватив фонарик у себя за спиной. Слова Кингмэна «Эй, Бак, полегче» привлекли внимание Вилли Эклунда — он повернул голову взглянуть, что там происходит. А потому, хотя револьвер Вилли всё ещё был направлен на меня, у меня оказалось время, чтобы выхватить фонарик из-за спины и садануть им по костяшкам державшей оружие руки. Вилли взвыл и выронил револьвер.

Я немедленно выскочил из машины с противоположной от Кингмэна и Барнетта стороны и побежал через дорогу к деревьям. В ту секунду, как я достиг их, грохнул револьвер Кингмэна, но пуля меня не задела. Дробовик не отозвался: Бак не мог выстрелить, поскольку между нами находился автомобиль. Я же врезался в ствол дерева и самым дурацким образом чуть не повалился навзничь, и всё же я оказался вне видимости с дороги, в тени зарослей, и смог перейти на шаг. Я повернул под прямым углом, в направлении города, и сдёрнул носовой платок с лица, чтобы легче было дышать.

С дороги до меня донёсся голос Барнетта: «Возьми его, Вольф!», и пёс гавкнул.

Кингмэн тоже словно бы залаял, возбуждённо раздавая команды, пока мои преследователи перебегали вслед за мной дорогу. Одну из них я хорошо расслышал: «Не дать ему уйти! Стрелять без предупреждения!»

Глава 15

Позади меня лучи фонариков пронзили мрак под деревьями. У меня было некоторое преимущество, но с этими фонариками они быстро наверстают потерянное. Мои глаза немного привыкли к темноте, но всё же недостаточно, чтобы я мог бежать так же быстро, как и они. А ведь с ними была ещё и собака. Я не мог понять, почему она в меня до сих пор не вцепилась, — может быть, оттого, что не была научена преследовать людей и не поняла команды Бака «Возьми его, Вольф!». Пёс лишь возбуждённо лаял, но где-то в отдаленьи, не отрываясь от людей.

В руке я тоже всё ещё сжимал фонарик, хотя и не решался им воспользоваться. Он работал — один раз я на секунду его включил. Очевидно, его лампочка держалась на месте, не выпав ни тогда, когда я отвинчивал переднее стёклышко, ни от удара по руке Вилли Эклунда. Теперь впереди у меня находился ручей, пересекавший где-то дорогу по водопропускной трубе. Он был узок, всего лишь футов пять шириной, но с сильным течением. Устремившись в просвет между деревьями, сквозь который я хорошо мог видеть этот ручей, я одним прыжком перемахнул его, приземлившись на какую-то толстую доску, валявшуюся на том берегу.

Обернувшись, я понял, что мои преследователи не сбились с пути. Они быстро приближались, их фонарики мелькали среди деревьев.

Но мой собственный фонарик и та доска, на которую я приземлился, подали мне мысль, как сбить их с курса. Я поднял доску, ступил с нею в поток и положил на воду в самой стремнине. Придерживая доску одной рукой, другой я зажёг свой фонарик и положил его сверху на доску.

Доска понеслась по потоку, я же вновь нырнул под деревья, устремляясь дальше. До меня донёсся радостный голос Вилли Эклунда: «Вон он!» Мои преследователи сменили направление, устремившись по диагонали к потоку вслед за доской. Каким же это было облегчением — слышать, что погоня больше не приближается ко мне, но удаляется в другую сторону!

У меня появилось время, чтобы перевести дух, перед тем как двинуться дальше, в противоположном течению ручья направлении. Этот путь должен был привести меня назад, к дому Эмори, а мне только того и нужно было.

Ведь там находился мой «кадиллак». Завести его я не мог, но в машине был ещё один фонарик и, как я надеялся, револьвер. А на заднем сиденье находился багаж — мой костюм и прочие вещи, которые помогли бы мне вновь принять человеческий облик. А то теперь даже дядюшка Эм, пожалуй, сбежит, повстречай он меня лицом к лицу.

Достигнув опушки, я увидел огни дома Эмори, огни во всех окнах. Я не стал подбираться к нему крадучись и тем тратить время, а просто побежал трусцой, побежал прямо к «кадиллаку». Из кармашка на дверце я вынул фонарик, а из отделения для перчаток — револьвер Жюстины. С переменой одежды можно было погодить. Моей следующей — и главнейшей — задачей было разобраться с Эмори.

С пистолетом наготове, на цыпочках я взошёл на крыльцо. Стучаться я не стал, сразу открыл дверь, стараясь не издать ни звука, и вошёл в дом.

Передняя комната была теперь ярко освещена; когда я входил сюда около часа назад, здесь было темно. Я огляделся.

И тут я увидел Эмори.

Он лежал лицом вверх в самом углу помещения. В первую секунду я подумал, что он, вероятно, пьян либо спит, но затем я увидел красное пятно спереди у него на рубашке.

Я склонился над телом и пощупал его; оно было холодным; Эмори был мёртв уже давно. Посерёдке того пятна на рубашке виднелся длинный узкий разрез в ткани — как раз по размеру бронзового ножа для разрезания бумаги, с ручкой из зелёного оникса, который Вилли Эклунд вынул из бокового кармана моего пиджака.

Я и забыл о том ноже. Вернее, и тогда, и позже, у меня столько было забот, что о ноже я больше и не вспоминал.

Но теперь я о нём вспомнил.

Ведь я считал, что это Эмори оглушил меня сзади, пока я стоял в проходе на кухню, глазея на Рэнди, с разорванным голом лежавшего на полу.

Но то был не Эмори. Эмори, скорее всего, уже был мёртв к той минуте и лежал там же, где теперь. И ещё одной любезностью, которую некто мне оказал, помимо того что вымазал меня кровью и затащил под кусты, где я и очнулся, было всунуть этот нож мне в карман. Тот самый нож, которым этот некто убил Стива Эмори. А что сказал Кингмэну Эклунд про тот нож? «Это нож Эмори: Я видел его у него на столе в передней комнате».

Я подошёл к двери, ведущей на кухню; тело Рэнди лежало там как раньше. Только сейчас мне в глаза бросилась одна вещь, не замеченная ранее: под телом, на полу, совершенно не было крови, как её не было под Фоули Армстронгом, когда я нашёл его лежащим на дороге. Рэнди не был убит здесь, на кухне.

Но в тот момент это для меня ничего не значило. Ничего не подсказало.

Я всё ещё сжимал в руке револьвер Жюстины. Я взял его с собой, чтобы защититься от Эмори. Теперь, когда Эмори был мёртв, револьвер можно было и убрать. Я сунул его в карман.

Но тут я вспомнил, что раз Эмори не убивал Рэнди, так же как и самого себя, раз не он меня ударил, значит всё это сделал кто-то другой. И этот кто-то всё ещё на свободе, а может быть — и где-то в доме прячется. Я вновь вынул револьвер.

Ах, да, был же ещё Юпитер!

Пройдя через кухню, стараясь не глядеть лишний раз на Рэнди, я вышел с чёрного хода и направился к мастерской с радиоустройствами. Дверь, ведущая в неё, была приоткрыта, но дверной проём не был освещён изнутри. Я полностью распахнул дверь и посветил внутрь лучом своего фонарика, главным образом — на рабочий стол.

Видать, кому-то пришла в голову та же мысль, что и мне. Некоторые доски пола были вырваны, под ними виднелась проволочная конструкция.

Мне не было нужды входить внутрь и пытаться проследить, куда она подключена. Где располагалось другое радиоустройство, не имело значения. Тот факт, что под полом была смонтирована антенна, говорил сам за себя. Обнаружение дополнительного передатчика ничуть не сказало бы мне, один ли Эмори работал с ним, не ставя Рэнди в известность, либо Рэнди втихаря от Эмори, либо они мухлевали сообща.

Ночь была звёздной, но восхищённо высматривать на небе Юпитер у меня не было настроения.

Я вернулся на кухню и решил, что теперь необходимо смыть кровь с лица и рук. Я так и поступил, после чего, преодолевая дурноту, склонился над Рэнди, чтобы вблизи осмотреть жуткую рану у него на горле.