Фредерик Браун – От убийства на волосок (страница 2)

— Вы совершили один из самых жестоких человеческих поступков, — продолжил я серьезным тоном. — Вы унизили отца на глазах его детей. Вы нанесли ему и им незаживаемую душевную рану, которая останется с ними, пока они живы. Он приведет этих детей домой. И что же он им скажет?

— Вы из полиции?

— Нет, я не полицейский. Дети в таком возрасте смотрят на отца как на самого лучшего человека в мире. Самого доброго. Самого храброго. И теперь они запомнят, что нашелся другой человек, который плохо обошелся с их отцом, и тот не смог ничего с этим поделать.

— Я разорвал их пропуска. Ну и что? Мог же он купить билеты? Вы, случайно, не из городского управления?

— Нет, я не оттуда. Разве можно ожидать, что он купит билеты после того, как его так унизили? Вы не оставили ему ни малейшего шанса. После того, что произошло, он не мог купить билеты. Вместе с тем он не мог достойно отреагировать на вашу грубость, потому что он был с детьми. Он ничего не мог. У него не было другого выбора, кроме как отвести детей домой, которые хотели посмотреть ваш жалкий цирк и теперь не могут этого сделать.

Я посмотрел на нижнюю ступеньку небольшой лестницы, ведущей на возвышение, где он сидел. Там валялись клочки картона — осколки разбитых чьих-то надежд, чьей-то мечты, — так называемые доказательства ужасного преступления, заключавшегося в том, что люди не вывесили или слишком рано сняли объявления. Я сказал билетеру:

— Вы могли, по крайней мере, ему что-то объяснить. Вежливо и спокойно.

Он обнажил свои желтые зубы.

— Мне не платят за вежливость. И потом, мистер, мне нравится рвать пропуска. Это доставляет мне удовольствие.

Вот в чем, оказывается, дело. Он был маленьким человеком, которому дана маленькая власть, и он пользовался ею как Цезарь.

Билетер приподнялся со стула.

— Проваливайте, мистер, и поживее. Иначе мне придется спуститься и проучить вас как следует.

Да. Он был воплощением жестокости. Злобным животным без способности к состраданию. Его предназначение состояло в том, чтобы вредить людям. Вредить, пока живет. Мне стало ясно: таким, как он, не место на земле.

Секунду-две я смотрел на его искаженное злобой лицо, затем повернулся на каблуках и удалился. У моста я сел на автобус и доехал до магазина, где торгуют оружием.

Я купил себе револьвер тридцать второго калибра и коробку патронов к нему.

Почему мы не совершаем убийства? Не потому, что не сознаем морального оправдания этому самому крайнему поступку? Или скорее всего из-за боязни последствий, если нас разоблачат? Последствий, которые очень неблагоприятны для нас самих, для наших семей, наших детей?

Но у меня не было семьи и близких друзей. И мне оставалось жить только четыре месяца.

Солнце зашло, и зажглись веселые огни карнавала, когда я сошел с автобуса у моста. «Люди страдают от грубости и оскорблений, терпят их потому, что боятся уничтожить носителей этого зла», — подумал я. Я посмотрел в сторону балагана. Билетер все еще находился на своем месте.

«Как мне лучше это сделать? — спросил я себя. — Подойти и застрелить его прямо сейчас, когда он сидит на своем троне?»

Проблема решилась сама собой. Я увидел, как его заменил другой человек. Билетер закурил сигарету и пошел по аллее парка в сторону озера. Я догнал его на пустыре. Он услышал мои шаги и обернулся. Его тонкие губы чуть раздвинулись в презрительной усмешке. Пальцы сжались в кулаки.

— Вы сами напросились, мистер, — сказал билетер.

Глаза его округлились, когда он увидел в моей руке револьвер.

— Сколько вам лет? — спросил я.

— Послушайте, мистер, — быстро заговорил он. У меня только двадцать долларов в кармане.

— Сколько вам лет? — повторил я вопрос.

— Тридцать два. — Он нервозно заморгал.

Я печально покачал головой и заметил:

— А ведь вы могли бы дожить до семидесяти. У вас было бы еще сорок лет впереди, если бы потрудились вести себя по-человечески.

Его лицо побледнело.

— Вы рехнулись?

— Возможно.

Я нажал на спусковой крючок.

Вопреки моему ожиданию выстрел прозвучал не так громко. Вероятно, его несколько заглушил шум карнавала.

Билетер зашатался и упал в кусты. Пуля сразила его наповал.

Я опустился на ближайшую скамью и стал ждать.

Прошло пять минут. Десять. Неужели никто не слышал выстрела?

Внезапно я почувствовал, что голоден. Я ничего не ел с утра. Мысль о возможном задержании, доставке в полицию и длительном допросе показалась мне невыносимой. К тому же у меня разболелась голова.

Я вырвал страничку из записной книжки и написал:

«Неосторожное слово можно простить. Но постоянное проявление жестокой грубости — нельзя. Этот человек заслуживает смерти».

Я хотел было подписаться под запиской. Но затем решил, что пока достаточно моих инициалов. Я не хотел, чтобы меня арестовали прежде, чем хорошо покушаю и выпью несколько таблеток аспирина.

Я положил записку в нагрудный карман пиджака мертвого билетера.

Никто не встретился мне на обратном пути. Я взял такси и доехал до, пожалуй, самого фешенебельного ресторана в городе. При нормальных обстоятельствах цены там мне были не по карману. Но я подумал, что на этот раз могу позволить себе шикануть.

Пообедав как следует, я решил покататься на автобусе по вечернему городу. Мне всегда нравилось подобное времяпрепровождение. И в конце концов, думал я, моя свобода передвижения вскоре будет весьма ограниченной.

Водитель автобуса оказался нетерпеливым человеком, и было ясно, что он считал всех пассажиров своими врагами. Однако погода выдалась как нельзя лучше, и автобус не был переполнен.

На остановке у Шестьдесят восьмой улицы автобус дожидалась, стоя у края тротуара, маленькая тщедушная седовласая старушка с высохшим лицом. Водитель резко затормозил и с недовольным видом открыл переднюю дверь.

Старушка улыбнулась и приветливо кивнула пассажирам. Затем она поставила одну ногу на нижнюю ступеньку и приготовилась осторожно внести свое худосочное тельце в салон.

— Что ты канителишься? — заорал на старушку водитель. — До Судного дня будешь забираться в автобус, что ли?

— Прошу прощения, — пробормотала старушка, покраснев. Она протянула водителю пятидолларовую бумажку.

Он тупо уставился на нее.

— Разве у тебя нет мелочи?

Старушка еще более покраснела.

— Кажется, нет. Но я посмотрю.

Водитель, очевидно, ехал с опережением графика и унижать старушку ему явно нравилось. Это я сразу понял.

Она порылась в сумочке и вытащила оттуда двадцатипятицентовую монету.

— Брось в кассовый ящик! — приказал ей водитель. Старушка покорно повиновалась.

Он так резко тронул с места автобус, что она чуть не упала, успев все-таки ухватиться за ремень. Словно извиняясь, она испуганно посмотрела на пассажиров. Словно просила у них прощения за то, что медленно вошла в автобус, за то, что сразу не нашла мелочь, за то, что едва не упала. С извиняющейся улыбкой на дрожащих губах она опустилась в одно из кресел.

На Восемьдесят второй улице старушка нажала кнопку звонка остановки по требованию и пошла вперед к выходу.

Водитель злобно покосился на нее.

— Высаживайся через заднюю дверь, — рявкнул он. — Сколько раз нужно повторять!

Я тоже полагаю, что выходить из автобуса, особенно если он переполнен, следует через заднюю дверь. Но в этом автобусе находилось всего пять-шесть пассажиров, сидевших, уткнувшись в газеты, с безразличным видом.

Старушка побледнела и вышла из автобуса через заднюю дверь.

Вечер, которым она располагала, был для нее испорчен.

Как, возможно, и другие вечера, если она будет вспоминать об этом инциденте.

Я проехал в автобусе до конца маршрута.

Я остался один в салоне, когда водитель развернул машину и остановил ее.