Фредерик Браун – От убийства на волосок (страница 10)

— Выпустите меня из машины!

— Может быть, я помогу тебе. — Он прижал ее к себе, не отрывая глаз от дороги. Его ухмылка расширилась и стала зловещей. — Если ты позволишь мне…

— Нет! — закричала Фрэн. — Нет!

Он сбросил скорость перед очередным поворотом. Фрэн воспользовалась этим. Ее рука рванула ручку вверх, и дверь машины распахнулась. Мужчина выругался и схватил ее за другую руку.

— Отпусти меня! — заорала Фрэн и что есть силы ударила похитителя по голове тяжелой от груза монет сумочкой. Удар пришелся в висок. Мужчина взревел от боли. Его рука рванула рукав ее платья. Треск рвущейся ткани смешался с новыми воплями ярости и боли. Другая рука насильника отделилась от рулевого колеса и попыталась схватить женщину за горло. Фрэн, как могла, отбивалась сумочкой. Лишенная управления машина мчалась петляя, как взбесившаяся лошадь. Внезапно Фрэн вывалилась сквозь открытую дверь из салона и приземлилась на все четыре конечности. Рыдающая, но невредимая.

Подняв голову, Фрэн без ужаса или сожаления увидела, как автомобиль вылетел на тротуар, врезался передом в кирпичную стену склада и остановился.

Первой мыслью ее было бежать. Однако от кого? Вокруг ни души. Из разбитой машины никто не показывался. Тут она вспомнила, что ее сумочка находится в салоне автомобиля.

Пошатываясь, Фрэн осторожно приблизилась к «форду». Дверь была все еще открытой. Сумочка валялась на сиденьи рядом с потерявшим сознание мужчиной. Она не могла понять, жил ли он или мертв. Да это ее и не волновало. Он сидел, навалившись грудью на рулевое колесо, с безжизненно повисшими руками. Тяжело дыша, она потянулась за сумочкой.

Затем идея пришла к ней в голову настолько сама, что ее пальцы, не мешкая, уверенно стали шарить у псевдополицейского за пазухой. Она нашла бумажник во внутреннем кармане его пиджака. Там оказалось много купюр. Но из-за странного чувства справедливости она взяла только десять долларов.

Фрэн добралась до ресторана «Витто» без десяти шесть. Швейцар было улыбнулся ей, но выражение его лица изменилось, когда он увидел ее взволнованное лицо и порванную, в грязи одежду.

— Вы спрашиваете мистера Коннея? Да, он здесь. В баре. Эй, Фил! Тебя ждет леди.

Конней удивленно посмотрел на нее, но ничего не сказал. Он был в рубашке, без пиджака, и держал в руке бокал с виски. Его лицо заулыбалось, когда она стала открывать сумочку, и он расхохотался при виде множества монет.

— Что вы натворили, миссис Холлэнд? Ограбили игровой автомат?

— Пересчитайте, — сказала она с вызовом. — Сделайте это ради меня, мистер Конней.

— Тридцать долларов и сорок шесть центов, миссис Холлэнд, — сказал он немного погодя, удовлетворенно улыбаясь. — Вам сегодня везет на мелочевку. Прошу прощения за то, как я объяснил вам наши правила сегодня утром. Но вы с честью вышли из положения.

Она медленно поднялась по лестнице на этаж, где располагалась ее квартира. Дверь на третьем этаже раскрылась, и блондинка лет тридцати с бигудями на волосах высунулась наружу.

— Фрэн! Бога ради, где тебя носило?

— По магазинам, — ответила она устало.

— У тебя ужасный вид. Купила что-нибудь?

— Нет, ничего, Лайла.

— Я приготовила отличный суп, миленькая. Тебе вовсе не нужно готовить сегодня обед. Приходи ко мне, пожуем вместе.

— Но я жду Боба…

— Ты слишком долго отсутствовала, дорогая. Боб звонил из офиса раз десять. Наконец, он связался по телефону со мной, думая, что мы вместе выпиваем или развлекаемся другим образом..

Блондинка рассмеялась.

— Боб? — Фрэн недоуменно заморгала ресницами.

— Да. Он позвонил мне и просил передать, что придет домой только завтра. У него возникло срочное дело. Он сказал, что вылетает самолетом в Чикаго в пять часов вечера.

— Боб сегодня не придет? — переспросила Фрэн, не веря своим ушам.

— Милочка, что с тобой? Ты, случайно, не оглохла? Боб сейчас в Чикаго. Расслабься. И заходи ко мне.

— Спасибо, Лайла. — Фрэн тяжело вздохнула и направилась к себе.

— Пожалуйста, — отозвалась блондинка. — Эй, Фрэн, с тобой все в порядке?

На кухне в квартире немытая посуда серела в раковине. Фрэн бросила сумочку на стол и сняла туфли. Затем прошла в гостиную и рухнула в кресло. Некоторое время она неподвижно сидела в полном изнеможении. Закурив сигарету, Фрэн долго смотрела в окно, где тускнела вечерняя заря.

Словно озябнув, она натянула на плечи плед.

— Чикаго, — произнесла она с горечью.

Чикаго!

Что-то в этом названии города ей напоминало. Нет, это не связано с Бобом. Но что же? Фрэн быстро встала. «Вот в чем оказывается, весь секрет случившегося сегодня, — подумала она. — А ведь я была на волосок от изнасилования и убийства!» В слове «Чикаго» заключался тайный смысл.

Фрэн быстро подошла к телефону и набрала знакомый номер.

— Здравствуйте. Можно попросить мистера Коннея?

Ее одетая в чулок нога нетерпеливо постукивала по линолеуму.

— Мистер Конней? Это Фрэн Холлэнд. Я хочу поставить пять долларов на лошадь по кличке Чикагский дьявол … Совершенно верно. Эта лошадь участвует завтра в четвертом заезде…

Антонио Лонгория

Вспомни, когда родишься

Я гляжу на сержанта, и его улыбка, доброжелательная, сверкнувшая под желтыми и неухоженными усами, меня успокаивает.

— Подожди немного, паренек. Начальник хотел побеседовать с тобой, но я не знаю, когда он придет. Так-то. И перестань грызть ногти. Это очень скверная привычка. Не волнуйся.

Нас двое. Он и я. В длинной и узкой, расположенной над камерой пыток комнате для отдыха сотрудников службы безопасности. Поставленные как попало и беспорядочно застеленные кровати свидетельствуют, что военная дисциплина здесь не соблюдается. На рабочем столе, разделяющем нас, находится пачка сигарет, пепельница, коробок спичек и пузырек с какими-то таблетками. Ни печатной машинки, ни листка бумаги.

— Слышал я, что ты занимаешься недостойными делишками. Якобы не хочешь вести себя, как положено.

Угрозы нет ни в голосе, ни в выражении лица. И, несмотря на место, где я нахожусь, на обстоятельства, как здесь очутился, я чувствую себя почти нормально. Есть что-то заботливое, почти родственное в его разговоре со мной.

— Послушайте, сержант. Те, кто привел меня сюда, сказали, что я не арестован. Они сказали, мне нужно пойти с ними, поскольку капитан хочет поговорить со мной… И, если это так… Если я здесь добровольно… Честно говоря, сержант, я бы лучше ушел…

Его смех прерывает меня.

— Вот так всегда. Зачем, спрашивается, дурить мозги? Ясно же, у нас не хватает времени долго держать раскаленную сковороду. Парням еще не хватает опыта. Но я, если беру эту сковороду за ручку, всегда им говорю: «Нечего притворяться». Чем скорее бросить на нее кусок мяса, тем быстрее он поджарится.

Сержант видит на моем лице выражение удивления, которое возникло от контраста между его благодушной внешностью и зловещими словами. Поэтому поясняет снисходительно, почти с наставлением:

— Знаю, о чем ты думаешь, паренек. И частично ты прав. Я один из тех, кого вы называете полицейскими ищейками. Да, я один из них. Несмотря на мои годы и хороший характер. Но, боюсь, ты не поймешь. Еще не созрел, чтобы понять: такие, как я, необходимы. И хотя многие нас презирают, мы делаем нужное дело. Очищаем общество для его же блага. На нас смотрят, как на кондоров. Но эти птицы — санитары. Они освобождают землю от падали.

Ему ничего не стоит сравнить себя с кондором. Думаю, сержант мог бы с таким же успехом упомянуть о помойке. Он продолжает мягким голосом:

— Я достаточно начитался книг. А прежде всего, я много пожил. У меня есть, как это говорят у вас, культура варвара. Но готов держать пари: знаю о жизни больше того, чему тебя учат в институте.

Пользуюсь моментом, чтобы польстить ему.

— Конечно, конечно, сержант. Сразу видно: вы умный, образованный человек.

Он прерывает, выставив вперед палец:

— Признайся, однако, что ты удивлен — тебя не притащили сюда за шиворот. Ведь мы знаем, кто ты есть, с кем якшаешься. Знаем, ты, говорят, по ту сторону лужи.

Ищу осторожный ответ, но он не дает мне подумать.

— Я настолько люблю свою профессию, что не чувствую ненависти к таким, как ты. Ведь подобные типы предоставляют мне возможность применить мои профессиональные навыки. Как-то я читал, хороший охотник тот, кто занимается этим делом по призванию, преследует и убивает дичь, а потом ласкает ее. Благодаря за прекрасные мгновения, которые она доставила ему.

Я непроизвольно содрогаюсь. Вместе с тем у меня неприятное впечатление, словно испытываю уродливую симпатию к этому старому охотнику за людьми.

— Я уже много лет ношу эту форму. Скажу тебе, я был подручным у самого Арсения Ортиса. Ты еще тогда не родился. Но, конечно, слышал, сколько людей Ортис распял на крестах в Лоно Колорадо. Мне нравилось работать рядом с ним. Ортис забрал меня в Санто Доминго, рекомендовал самому Трухильо. Когда Батиста захватил власть на Кубе, я отправился к нему. Служил достойно, пока не пришли к власти «подлинные защитники народа». Пришлось бежать в Центральную Америку, где никто меня на знал. Чтобы как-то прожить, связался там с мелкими политиканами. Но, как только в Колумбии произошел переворот, я вновь примкнул к своим друзьям и занялся опять любимым делом. Вот так.

Его лицо тускнеет по мере того, как он погружается в воспоминания. Он достает две сигареты из пачки, одну предлагает мне. Я беру ее. Он чиркает спичкой, прикуривает и подвигает мне коробок. Какое-то время мы курим молча. И вдруг совершенно серьезно он спрашивает: