Фредерик Браун – Кто убил бабушку? (страница 32)

— Нет, Род, ничего нового не появилось. Я тебе сказал тогда, что безумие или сумасшествие по наследству не передаются, но можно унаследовать некую тенденцию, предрасположенность к сумасшествию. Никто не рождается безумным, хотя, и это совершенно естественно, можно родиться с недостаточно развитым мозгом, что и является причиной слабоумия. Но мне кажется, что тебя интересует совсем другое.

— Нет, почему же. Прошу тебя, продолжай.

— Существуют следующие типы приобретенного сумасшествия: шизофрения, паранойя и несколько видов психозов, которые проявляются из-за губительного давления на жизнь человека. Но, как было доказано и как принято считать, мы можем получить по наследству сильную предрасположенность к подчинению этим пагубным давлениям. Вполне возможно, что добрая половина настоящих сумасшедших — из тех, которые переполняют психиатрические лечебницы — родились с наследственной тенденцией, прямой или косвенной, к сумасшествию, у них наблюдается предрасположенность к проявлению психических симптомов перед лицом стрессовых ситуаций. И если эта предрасположенность достаточно сильна, то такие стрессы настигнут их даже в каждодневных заботах, которые здоровые люди воспринимают совершенно естественно, как обыкновенные человеческие заботы. Ну как, Род, такой ответ тебя удовлетворил или я продолжу дальше?

— Нет, не надо, вполне удовлетворил.

— Этот вопрос интересует лично тебя?

— Я бы не хотел… Впрочем, почему бы и нет? Какого черта я должен молчать? Пит, моя мать умерла в какой-то психиатрической клинике, когда мне был всего год от роду.

— Каким типом безумия она страдала?

Я рассказал ему то немногое, что мне было известно о ка-татонических фазах и о попытках к самоубийству.

— Возможно, это маниакально-депрессивный тип заболевания. Ты не знаешь, были ли у нее периоды эйфории и возбуждения?

— Не знаю. А ты как считаешь: существует какая-нибудь разница между маниакально-депрессивным и шизофреническим типами?

— Ну, как тебе сказать… думаю, что нет.

— Пит, теперь я знаю, что должно было случиться в нашей супружеской жизни. По крайней мере кое-что знаю. Предполагаю, когда мы поженились, я не знал, что произошло с моей матерью. Узнал я об этом значительно позже. Вполне допустимо, что Робин хотелось иметь детей, а я, после того как узнал обо всем, скорее всего, возражал, был против…

— Ты полагаешь, что сам рассказал все это своей жене?

— Не знаю. Скорее всего, именно так, потому что у нее были какие-то сомнения относительно моего психического здоровья. Мне кажется, она считает, что это я убил бабушку.

— Господи, как могла прийти тебе в голову такая абсурдная мысль?

Я рассказал ему о том, как вела себя Робин во время последних двух встреч, и о том выражении страха на ее лице, когда она обернулась ко мне в тот поздний вечер.

— В холодильнике осталась еще пара банок пива. Выпьем, чтобы уж разом покончить с ним, а?

Пит отправился за пивом к скоро вернулся с очень серьезным лицом и нахмуренными бровями.

— Что-то не нравится мне вся эта история… и почему Робин должна так думать. Она, очевидно, не знает, что было неопровержимо доказано на основании абсолютно конкретных данных, что ты непричастен к убийству и при всем желании не мог бы совершить преступление?

— Всех деталей она не знает. Я думаю, ей известно то, что было напечатано в газетах. А значит, она знает, что полиция меня не подозревает… Однако ей может казаться, что полиция ошибается. И…

— И что еще?

— А это означает, что у нее есть какое-то основание полагать, что полиция ошибается. Смею признаться, что единственное объяснение, которое приходит мне в голову, совсем меня не утешает… Очевидно, за время нашей супружеской жизни у меня стали проявляться такие психические отклонения, которых было вполне достаточно, чтобы у нее закралась мысль, что я мог совершить убийство в припадке безумия.

Пит снова взял в руки незажженную трубку.

— Я должен поговорить с Робин.

— Нет, Пит, пожалуйста! Это ничего не даст… не надо с ней говорить.

— Ты еще ее любишь… или уже нет?

— Еще и опять… да, люблю. Теперь я уже точно знаю, что я ни в коем случае не должен был приходить к ней — это был, пожалуй, единственный правильный совет Арчи. Мне было достаточно нескольких дн, ей — после того как я ее увидел, — чтобы вообразить себе, что я могу надеяться на примирение. Это было, конечно, до того, как я узнал — снова узнал — историю моей наследственности. И теперь мне не остается ничего другого, для ее спокойствия, да и для моего тоже, как оставить ее в покое и забыть навсегда. Сдается мне, что мое подсознание знало это с самого начала, знало также, что единственное, что я должен был сделать, — это забыть ее, и, наверное, по этой причине я так упорно и категорически отказывался от лечения у психиатра.

— Но если ты ее любишь, какое это имеет значение?

— Не знаю, но это нежелание, отказ, возражение во мне остаются по-прежнему.

Я допил пиво и поднялся с кресла.

— Пожалуй, мне пора, пойду пройдусь немного пешком, уже одиннадцать часов. Завтра я снова начинаю работать в агентстве и хочу хорошенько выспаться, чтобы начать со свежей головой. Большое спасибо за все и, конечно, за пиво.

Когда я возвращался домой, я понял, что иду по улице, где живет Робин. Нет, я шел правильно и не уклонился от пути к своему теперешнему дому. Это был путь, который связывал дом Пита и мой… Но, очевидно, я мог бы постараться выбрать другой маршрут.

На третьем этаже в одном из окон горел свет; я подумал, что это окно Робин. Но проверять не стал, точно ли это ее окно… Я прибавил шагу и продолжил свой путь.

Глава 12

В семь тридцать утра меня разбудил будильник. Чувствовал я себя невыспавшимся, так как хоть и лег в полночь, но долго не мог заснуть. Помню, что последний раз посмотрел на часы, когда они показывали два тридцать утра, а заснуть удалось, наверное, и того позже. Помню, что решил при первой возможности проконсультироваться с доктором Эгглстоуном и попросить его порекомендовать мне какое-нибудь снотворное. Мне это было совершенно необходимо, особенно сейчас, когда я снова приступал к работе и не мог больше позволить себе засыпать после двенадцати, а то и позже.

Утро было хмурое, неприветливое. Дождя не было, но все говорило о том, что он вот-вот начнется и зарядит уже на целый день.

Я принял холодный душ — надо же было как-то снять вялость. И правильно сделал! Когда в девять часов я появился в агентстве, то уже успел выпить три чашки крепчайшего горячего кофе и у меня в желудке ощущалось приятное тепло; чувствовал я себя почти нормально.

Мэй Корбетт, секретарь и телефонистка в приемной, та, которая первая представилась мне, когда я в прошлый раз появился в агентстве, улыбнулась, когда я вошел в офис.

— Привет, Род. Я рада, что вы к нам вернулись.

— Я тоже, Мэй. Вы можете подсказать, куда я должен явиться?

— Джонси просил передать вам, что сначала вам надо зайти к нему. Вы его знаете? Или нет? Я думаю, вы должны были видеть его в кабинете мистера Карвера в понедельник.

— Конечно, я его знаю. А где находится его кабинет?

— Следующая дверь за кабинетом мистера Карвера, на той же стороне коридора.

Дверь была открыта, и я вошел в кабинет. Джонси поднял голову, поднялся с кресла, и мы обменялись рукопожатием.

— Присядьте на минутку, Род. Чуть позже я вас провожу в ваш кабинет. Послушайте, Род, может быть, вы хотите, чтобы я представил вас коллегам? Или вы предпочитаете знакомиться постепенно, по мере того как начнете с ними контактировать, по очереди, так сказать?

Он вернулся за письменный стол, а я присел на стул рядом.

— Лучше постепенно, по очереди. Вы сказали, что проводите меня в мой кабинет. А что, у меня есть свой кабинет?

— Половина кабинета, вы делите его с Чарли Грэйнджером.

На мгновение я задумался, а потом спросил:

— Это такой плотный мужчина средних лет, лысый. Он работает в агентстве уже лет десять-двенадцать. Хороший специалист. Его конек — прямые контакты и контакты по почте с различными компаниями и фирмами. Он прекрасно составляет коммерческую корреспонденцию.

Джонси посмотрел на меня, и лицо его выразило огромное удивление. Я постарался рассеять его сомнения:

— Нет, конечно, я ничего этого не помню, просто Венги рассказала мне о сотрудниках нашего агентства, и я постарался запомнить все касающееся других четырех редакторов, так как связан с ними по работе больше, чем с другими.

— Очень хорошо! Если так пойдет и дальше, вы, я думаю, быстро войдете в курс дела. Как вам показался материал, собранный в этой папке? — он кивнул на папку, которую я держал на коленях.

— Нормально, мистер Джонси. Если я не создал ничего более достойного, то считаю, что вполне способен продолжить работу на том же уровне.

— Или еще лучше, ведь вы начинаете заново! Кстати, отбросьте, пожалуйста, это ваше «мистер». Даже посыльный называет меня просто Джонси. Или Джордж. Вы просмотрели папку компании Ли Хосиери?

— Просмотрел. Особенно графические наброски.

— Ну и отлично! Мистер Карвер просил рассказать вам об этом поподробнее. Мы должны представить рекламу этой компании к Рождеству… Сейчас начало июня, а мы уже должны думать о Рождестве. Никуда не денешься — работа… А идея такова: нейлоновые чулки — самый прекрасный подарок к Рождеству. Они элегантны и в то же время практичны. От одной пары до дюжины. Компания обещала сделать специальную рождественскую упаковку: по одной паре, по три, шесть и по двенадцать пар. Они будут доступны по цене любой женщине или мужчине для подарка.