Фредерик Бегбедер – Библиотека выживания. 50 лучших книг (страница 13)

Раньше мне было интересно, как он умудряется писать свои книги о путешествиях: на коленях, в палатке, в тюленьей шкуре? Но по какому праву я насмехаюсь? Мне самому доводилось торопливо писать каракулями на липких скамейках, в грязных бассейнах или под спящими телами. Когда есть идея, нужно зафиксировать ее во что бы то ни стало, освободиться от нее любой ценой. По сути, мы оба мизантропы, только один больше склонен к агорафобии, чем другой.

Особенно высоко я ценил его рассказы (отличающиеся веселым пессимизмом) и его дневник («Очень легкие колебания»), которые доказали мне, что он умеет описывать нечто иное, чем березовые леса и поломки карбюратора в тундре. В один октябрьский день 2018 года мы наконец встретились. Прошло уже какое-то время после того, как с ним произошел очень тяжелый несчастный случай. Он был похож на картину в стиле кубизма, с приподнятой бровью и кривым ртом; это напомнило мне гримасу, которую я иногда корчу около пяти утра, когда уже не могу сформулировать ничего, кроме звукоподражаний. Слава богу, он оказался красноречивее. Он объяснил мне, что больше не может употреблять алкоголь, иначе ему грозит эпилепсия. Я ему посочувствовал, а он простил меня за то, что я прямо перед ним весь вечер подливал себе вино, что является доказательством моего плохого воспитания и (или) моей неизлечимой зависимости. Мы вместе с ним в Женеве прочли абсурдную двухчасовую лекцию об искусственном интеллекте ученым-мазохистам, те принужденно смеялись. Он их неоднократно оскорблял, я с удовольствием ему поддакивал. Отныне он один из моих любимых современных писателей, я даже осмеливаюсь объявить его своим собратом. Удивительно, что несмотря на различие в опыте, литературных вкусах, «жизненных путях» (как он говорит) и, прежде всего, на диаметрально противоположные стили одежды, мы сумели сойтись почти во всем остальном, а конкретнее, в том, что сегодняшний мир представляется нам совершенно идиотским и безобразным. Желаю долгих лет жизни моей полной противоположности.

Я долгое время с подозрением относился к Сильвену Тессону и был прав: этот парень действительно опасен. Он способен убедить меня последовать за ним на край света, чтобы растолковать мне «Илиаду» и «Одиссею» в какой-нибудь юрте. Если однажды я пропаду и обо мне месяцами не будет вестей, то теперь вы знаете, где меня найти: скорее всего, в Самарканде.

Номер 21. «Парижский дух» Леона-Поля Фарга

(1934–1947)

Покинув столицу в 2017 году, я при каждом посещении вновь с наслаждением открываю для себя ее красоту. Теперь меня встречают так, будто я провинциальное привидение, праздношатающийся мужлан, беглец из Страны басков, призрак из прежнего мира… Всякий раз, когда я брожу вдоль Сены, я не могу не вспомнить о «Парижском пешеходе». Так сам себя называл Виалатт пригородов Леон-Поль Фарг. Издательство Editions du Sandre выпустило в свет первый том его полного собрания сочинений «Парижский дух», объединивший все его парижские хроники (включая множество неопубликованных, в частности, тексты времен оккупации): семьсот страниц непринужденных и подробных описаний бывшего города-светоча с 1934 по 1947 год. «Я говорю, я хожу, я вспоминаю, все едино». Если вы, как и я, любите оплакивать изуродованный Париж, загрязненный Париж, опустевший Париж, закрытый Париж, то этот литературный памятник доставит вам удовольствие. «В Париже прекрасен даже вкус тоски». У Фарга беглый взгляд и точный жаргон. Он видит все, об остальном догадывается. Он знает город, исходив его вдоль и поперек. В основном он с пьянящей грустью расхаживает по нему ночью. Он сожалеет о том, что изменилось, так что представьте: подобное чтение прибавит его сетования к нашим. Получится плач в квадрате! Иногда я задумываюсь, действительно ли таланту жизненно необходима ностальгия? Счастливый писатель пишет плохо; чтобы стать хорошим писателем, нужно настрадаться.

В молодости Фарг часто встречался с декадентами, бывал в салонах, кабаре и публичных домах. Предпочтение он отдает своему 10-му округу («кварталу поэтов и локомотивов»), однако пил он везде, познал он все, от Монмартра до Сен-Жермен-де-Пре, от таверн Центрального рынка до дворцов на Елисейских полях. Многие из его хроник были записаны в кабаре Le Breuf sur le toit («Бык на крыше»), но любимым его местом был канал Сен-Мартен – «вода стоячая, как нефритовый суп», – что делает его предшественником тусовщиков. Он познакомил Колетт с подъемами улицы Менильмонтан, а читателей Le Figaro – со спусками площади Пигаль. Фарг – это Поль Моран, но не сноб, это Жозеф Кессель, вообразивший себя Полем-Жаном Туле. Первоначально он был поэтом, затем случайно стал ночным журналистом, чтобы оплачивать свои счета в баре. То, что он принимал за унижение, станет его пропуском в вечность. «Итак, стремительно схватив свою старую шляпу […], я тороплюсь к тем улицам, крышам, киоскам, грудам такси, которые ждут меня, поглощают и затягивают в бесчувственный круговорот…» Бесчувственный круговорот: это единственное, что не изменилось.

Номер 20. «Траектория конфетти» Мари-Эв Тюо

(2020)

Чудо! Наконец-то феминистский роман, где героини пьют и спят со всеми с радостью и хорошим настроением. Первый роман Мари-Эв Тюо переведен с французского на французский. В квебекской версии 2019 года, опубликованной издательством Les Herbes Rouges, девушка «бегала по магазинам» за смокингом; в версии, опубликованной во Франции Editions du Sous-Sol, она «выбирает» смокинг. В первоначальной версии она «прилично подрабатывала»; в версии Старого Света у нее была «хорошая работа». Однако в повторной интерпретации остаются некоторые следы квебекского происхождения: «вернулся в бар», стр. 48, «это сильнее, чем шнапс», стр. 53, или «напиться» (для обозначения «нализаться вдрызг»), стр. 78… что придает легкую примесь воображаемой экзотики, создающей впечатление от просмотра фильма Ксавье Долана, но в менее истеричном варианте. Какая потрясающая идея – импортировать этот роман со взаимосвязанными сюжетными линиями от нашей молодой заатлантической кузины. Ни у одного французского автора нет такой широты диапазона: давайте не будем забывать, что квебекские романы являются американскими романами, написанными непосредственно на нашем языке. История начинается в 1899 году, заканчивается в 2027 году и ее амбиции простираются до того, чтобы поведать об эволюции западной сексуальности, от Библии до знакомств в Tinder! «Траектория конфетти» в изменчивой и полифонической манере описывает семью, распавшуюся самым удивительным образом.

Оригинальность этой саги напоминает «Поправки» Джонатана Франзена, но без интеллектуальных претензий. Мари-Эв Тюо создает неуловимую последовательность скетчей в форме диалога, которые переключают читателя между разными эпохами и полиаморными отношениями: все прорываются, ошибаются, пьют «Мозги» (коктейль из персикового шнапса, ликера Бейлис и сиропа гренадин). Герои падают на плечи читателя как конфетти с его непредсказуемыми, но праздничными и разноцветными маршрутами. Беременная Алиса узнает, что ее парень обрюхатил другую женщину, Диану. Они будут рожать в одном роддоме; вторая наложит на себя руки. Мой любимый персонаж – Шарли, жена Зака; она спит с семнадцатилетними мальчиками и часто посещает свинг-клубы, получив благословение своего мужа. Знаете, в Монреале намного проще быть раскрепощенной женщиной. Еще есть Ксавье, бармен, влюбленный в татуированную алкоголичку, похожую на «неудавшуюся радугу», которая цитирует «Правила человеческого парка» Питера Слотердайка. Тюо переплетает колеблющиеся отношения, алгоритмические супружеские измены, секс без любви и множественную любовь, а также детей, которые выпутываются как могут из всего этого бардака. Она исследует все трагикомедии постапокалиптического человечества с совершенно восхитительной непринужденностью, дерзостью и непристойностью.

Номер 19. «Полное собрание сочинений» Раймона Русселя

(1910–1935)

Литературная критика – забавная профессия. Я должен рассказать вам о том, как литература порой посылает нам странные сигналы, исходящие невесть откуда… Я взял с собой в Ниццу шикарное печатное издание, где на обложке позировал какой-то чудак в белых брюках. В сентябре 2019 года в коллекции Bouquins был опубликован том, впервые объединивший все творчество Раймона Русселя (1877–1933). Этот миллионер, денди и затворник является автором нескольких «культовых» книг, так говорят о книгах, которые всегда цитируют, но никогда не читают: «Африканские впечатления» (1910), Locus Solus (1913) и «Как я написал некоторые свои книги» (1935 год, посмертно). Совершенно безумные романы, где поезда ходят по «рельсам из телячьего легкого», можно расположить между экспериментальным сюрреализмом и театром абсурда до Ионеско. В своем предисловии Ян Муа пишет: «Раймон Руссель стремится искоренить мир, существующий для всех». Чуть дальше в нашей «Библиотеке выживания» мы остановимся на примере Гюисманса, самого одинокого человека в мире. Хорошо, что здесь хотя бы приводится фотография Раймона Русселя. Писатели-декаденты часто запирались в таком «месте, где можно побыть одному» (Locus Solus). У дез Эссента в романе Гюисманса «Наоборот» была черепаха, панцирь которой инкрустирован золотом и драгоценными камнями; Марсьяль Кантерель, единственный обитатель Locus Solus, бережно хранит стеклянный резервуар в виде гигантского алмаза, где плавают бесшерстный сиамский кот, танцовщица и ожившая голова Дантона. Прежде чем впасть в депрессию, Раймон Руссель сделал ставку на свой более доступный первый роман, целиком написанный александрийским стихом: «Подкладка» (1897). И вот здесь я подхожу к знакам судьбы, объявленным в начале этого текста. Я написал его в номере с видом на Английскую набережную, потому что меня пригласили на фестиваль CineRoman в Ницце. Так вот, я обнаружил, что действие первого романа в стихах «Подкладка», опубликованного Русселем в возрасте двадцати лет, почти полностью разворачивается на Английской набережной. Парочка влюбляется, теряется, вновь находит друг друга в центре грандиозного карнавала в Ницце.