Франсис Жамм – Листья на ветру. Французская проза (страница 2)

Поэт тот, кто идет в лес. И, как в песне старого моряка, он встретит там отшельника и радостную свадьбу, и он сам утешится флейтой и птицами среди пурпурной перебежки белок, ковров цветов и мхов такими неисчерпаемыми деталями, как наука о гнездах. И скоро лес – обнаженный крест.

Поэт тот, кто, подобно обычному камню, в своих руках держит зерно пшеницы. В нем видит он уменьшенную форму хлеба, который ребенок рабочего приносит в своих руках, и жатву с васильками, и с маками, и с криками насекомых, и церковь, и священника, поднимающегося к алтарю, и таинственного странника, в вечер Эммауса (Эммаус – селение, в котором после воскрешения Христос преломлял хлеб вместе с двумя учениками в десяти километрах от Иерусалима – примеч. переводчика), смешивающего сияние своего лба с сиянием просфоры.

Поэт – человек, которому Бог возвратил сокровище.

И вначале вижу я Ноя, певшего под радугой окончательную кантику договора об избавлении (Бытие 6:9—11:32 – примеч. переводчика). А потом он, полный здоровья, прогуливается в своем винограднике. И каждое спелая виноградина лозы представляется ему прозрачным глазом, полным коричневого и белого солнца, устремленным к Спасителю.

И вдруг я вижу под могучим дубом Авраама. Его шатер – это золотой жернов, весь потрескивающий от колосков, и Авраам, в тягостном величии не знающий, что сделать для своего Бога, который является ему и кого он обожает, дает Господу хлеба в пищу.

Потом, если бы я мог так сказать, взволнованный славой жаркой жатвы, погружаюсь в величие того, как старый Буз видит Руфь (Руфь, Буз – персонажи «книги Руфи», участвующие в Библии – примеч. переводчика), возникающую на горизонте ячменного поля. И он оставляет воду, приправленную уксусом, косарям. И до сего дня темные поденщики обмакивают свой хлеб в это бедное питие, в нем можно вкусить дивный вкус, оставленный им моавитянкой, потому что любовь патриарха собирается в небе и приближается к ней, как мягкий грохочущий ливень.

Благословенны будьте вы, люди, в ваших сердцах посеявшие, по божественному вдохновению подкормленные, открывшие обещанные земли, их флору и фауну, их камни; и впитайте те же лучи, возвращенные в прозрачные горы и вибрирующие белыми хохолками на лбу Моисея!

«Ну и что? – скажут некоторые. – Не собираетесь ли вы приравнять к святости и благодати достающееся этим слишком нищим людям, чьи волосы коронованы нарциссами, с флейтами на губах, любящими вразумлять скворцов?.. Тем, кто веками способствовал безумию резать козла под розами?»

Уподобить поэтов святым в главном, бог меня храни! И какое удовольствие, что я преподаю Верлена! Но я не рискну поставить его напротив святого Иоанна Крестителя.

Однако Верлен написал «Sagesse» («Мудрость») (книга Верлена в стихах «Sagesse» (1880), которую на русский язык перевел Эллис, – примеч. переводчика), которую благословил бы Франциск Ассизский. И я продолжаю удивляться этой пропасти чистоты, где слова несут с собой лилии, и облака затуманиваются ладаном, когда я узнаю, что в одно и то же время он писал и книгу «Parallèlement» («Параллельно»), где встречаются самые редкие и самые тяжелые плотские пороки.

Кто заключит логически, вместе с поэтом наших дней, что наш мир приведен в движение танцем, ведущим и задающим ритм скрипкам двух ангельских рас: доброй и проклятой?

И мог ли бы я расположиться в этой разновидности духовного и музыкального полумрака, где сражаются добро и зло, где люди словно слышат серафические аккорды, почти регистрируют обманчивые голоса демонов, таких поэтов, как Верлен, Рембо, Шарль Бодлер и других?

Они живут своей поэзией, своим стилем, увы! к которому слишком часто даже христианин ведет свое существование; в полдень он приближается к болоту, когда белая кувшинка, кажется, приглашает сорвать ее. Прежде всего, он не восхищается этой опьянительностью, увы, он оскверняет цветок, протягивая к нему руку. И плачет, каясь, что видит этот цветок, еще недавно безупречный, а теперь потускневший, отданный в руки демонов: вся радость для них заключается в загрязнении того, что свято, в нарушении гармонии…

Но, без сомнения, слишком полагаются на слабость опального поэта. Мало истинных поэтов; нет поэта, который погрешит против духа. И еще мелодическое и чистое дыхание добрых ангелов в неожиданном всплеске возрождает поэта, оживающего, хватающего из рук демонов проклятый цветок и погружающегося с ним в чистый источник, где Богоматерь омоет и отпустит ему грехи.

Однажды мне задали трудный вопрос:

– Но какое место занимает поэт среди созерцательных типов?

Я ответил просто:

– Согласно добру, которое он делает душам, Поэт занимает в мистике место некого смертного, но на самом деле эта привилегия слышания, большая, чем у обычного смертного, голосов, которые открывают нам Небо.

Это напомнило мне Святого Бернара, который сказал, что люди, испытавшие возвышенную благодать, влияние экстаза или духовного брака, не могут снова спуститься в это состояние – поделиться им с нами, они приобретают, по меньшей мере, лишь способность – сообщаться в каких-то пределах восхитительным языком образов, вдохновленных ангелами. Это мнение Святого Бернара мне представляется истинным (Святой Бернар проповедовал христианство в Ломбардии и в Альпах. Делом его жизни считается основание в 962 году приюта для путников. Расположенная здесь ныне церковь считается самой высокогорной церковью Европы – примеч. переводчика) .

И когда я читаю Духовные Кантики, я не могу отказать себе в мысли, что в них проходят ангелы:

Цветы и изумруды, Выбранные в течение свежих утр, Мы заплетаем в гирлянды, Которые заставила расцвести ваша любовь, Связавшая единственный мой локон. Этот единственный локон, Вы видите развевающимся на моей шее, Вы на него глядите, Вас удержал он узницей1; И один из глаз моих заставил вас страдать.

Как не найти в такой экспрессии отмеченности биологического вида, выражающего помощь всему, что составляет самое прекрасное на земле, и нам подсказывается какая-то идея Неба, вдохновляющая в этой цели самую чувствительную лиру: лиру поэта-мистика? Листья и цветы, сияющие луга и вся символика драгоценных камней, самых милых животных приходят на помощь душе, жаждущей быть услышанной.

Можно ли сказать, что всякий мистик – это поэт?

Я храню намек на первичный смысл слова, того еще, какой использовала великая Тереза в пустыне без образов, где перед нею распростер крылья орел, она могла претендовать на это звание в самом высоком смысле. Но ни Святой Фома Аквинский, ни Винсент де Поль2, ни святая Тереза не вошли в поле зрение моего сюжета, несмотря на величественность своих ролей.

Я заключаю, однако, что религиозный мистик, истинный мистик не обязательно поэт.

Но и обратное неточно, и я утверждаю смело, что во всяком истинном поэте, во всех поэтах, выражающих чистые мысли и чувства, есть мистика.

И даже если не мистика, однако чистота в части его дела остается накопленной для созерцания, и, если провести, к примеру, исследование разделения духовного добра и зла, это потребует иногда более достоверной проверки святости?

Какую часть следует отдать воображению в произведении, построенном, например, Катариной Эммерих – демоническому вдохновению в жизни Марии, матери распятого Иисуса?

Здесь остаются вся широта, весь суд авторитета церкви.

Но с поэтом мы приходим в самые туманные области, которые не предполагают полного решения проблемы. Вот почему мы оцениваем подобные произведения, согласно их относительной значимости, не объявляя их в качестве последней инстанции, зная, что, небольшая разница, большая или меньшая, не всегда приведет к серьезным последствиям.

Однако особенно целесообразно так поступать в скромной области поэзии самой простой, где классификация необходима:

Поэта, подчиненного духу зла;

Поэта, который в своей экспрессии еще не содержит прямой похвалы Богу, прославления его, по меньшей мере, его произведения, его Творения;

Поэта, который либо в описании природы, либо в показе воздействия чувства, любви, например, постепенно поднимается к сакральному трепету, когда мы чувствуем мгновениями, если бы я мог так сказать, дрожь Бога, ветер ангельских крыльев.

Поэты, посвященные исключительно злу, – не будут настоящими поэтами – я не смогу назвать никого. А что же добро? Поэты принадлежат добру мистически, но во всех других смыслах, чем те, которых мы назвали бы частью этого понятия. Они выходят в демонологию, в оплодотворение и одержимость дьявольской властью.

Среди описанных поэтов необходимо осмыслить многочисленную группу поэтов-античников и добрую плеяду поэтов-романтиков. Конечно, Теокрита, Виргилия, Ронсара, Мюссе так легко не записать в наш перечень. Но иногда даже пространство их язычества, мистическое чувство обнажается, очищается вдохновением. Разграничение часто бывает трудным.

Последние, но самые великие в нашем мистическом эссе, породы Данте, Сервантеса, Ламартина, Верлена «Sagesse» и Клоделя. Не все достигают вершин этих мастеров. Но большинство из них превосходны, чьи листы разрозненны и рассеянны. Самые прекрасные шедевры, без сомнения, не были сформулированы теми, чья слава коронована зеленым лавром. Вы иногда мечтаете о склепе, в котором уснут самые великие стихи, которые Бог один узнал?