Франсис Малька – Торговец зонтиками (страница 19)
Беатрис де Бобадилья была до того обворожительна, что я заподозрил роман между нею и Колоном[36]. Поняв, что корабль покупать не придется, наш флотоводец заказал для каравеллы новые квадратные паруса, способные ускорить ее ход, но, как мне показалось, это был просто предлог, чтобы задержаться на острове дольше, чем надо на пополнение запасов воды и провианта, и в итоге мы покинули Канары только шестого сентября.
Предстояло совершить беспримерный переход через Атлантику в Сипанго.
48
Доверие Колона позволяло мне играть при нем роль адъютанта, а иногда даже и советника. Не раз он приглашал меня в свою каюту, чтобы о чем-то посоветоваться или прикинуть, какая идея лучше.
– Вы ведь отличный математик, – сказал адмирал однажды, – так помогите мне правильно оценивать расстояния по мере того, как мы продвигаемся к западу. На сегодняшний день, согласно моим расчетам, до Сипанго остается семьсот пятьдесят миль.
– А откуда вы взяли это число?
– Оно – результат длительных вычислений, но мне надо познакомить вас с деталями, чтобы вы могли точнее решить задачу.
Колон взял компас и знаком предложил мне подойти к его рабочему столу.
– Вот это расстояние соответствует одному градусу долготы, – начал объяснять он и аккуратно, чтобы не сдвинулась стрелка, положил компас на карту. Красный и синий концы стрелки расположились на одной параллели. – Все географы, мореходы и астрономы пришли каким-то чудесным образом к согласию, поделив экватор на триста шестьдесят градусов. Зато они расходятся во всем остальном. Первое, что надо понять, – какое расстояние соответствует одному градусу на экваторе. Аристотель, Эратосфен и Птолемей проводили разные опыты и пришли к разным выводам. Я придерживаюсь числа Птолемея, наименьшего из трех, и, соответственно, утверждаю: Земля вовсе не настолько велика, как думают простые люди, ибо один градус на экваторе – это пятьдесят шесть и две трети мили. Таково приблизительное, но, думаю, близкое к истинному значение.
– А при дворе думают, что при более коротком пути меньше риска? – предположил я.
– Вы все верно понимаете, – кивнул он и добавил, сверля меня взглядом: – Я продолжу объяснения, но не дай бог сказанное здесь просочится за эти стены…
– Не беспокойтесь, выйдя из вашей каюты, я буду нем как рыба.
– Мне удалось еще больше сократить все расстояния, используя вместо арабской, которую использовал в свое время Птолемей, римскую милю, которая короче. Сделав это, я получил длину градуса на экваторе равной всего четырнадцати лигам[37]. После пересчета этого расстояния на широте Сипанго получилось, что длина градуса – всего двенадцать с половиной лиг.
– Ловко придумано!
– Но все-таки мало знать, какова длина градуса, чтобы оценить расстояние от Испании до Сипанго. Надо еще разобраться, сколько градусов две страны разделяет. И здесь опять приходится делать выбор между расстоянием в двести двадцать пять градусов, известным из вычислений Марина Тирского[38], и в сто сорок четыре градуса, предлагавшимся Птолемеем. Из этих двух чисел я опять выбрал меньшее.
– Вот теперь мне ясно, почему все ученые, кого ни избирали их величества в советники, один за другим объявляли ваше плавание невозможным…
– Тут все дело в интерпретации, – возразил Колон. – Эти ваши ученые противоречат не мне, Птолемею!
– А если все они правы?
– Значит, мы погибнем от жажды посреди океана, такого огромного, что нам никогда не увидеть берегов…
– Верно. Но разве мысль об этом ни разу не приходила вам в голову?
Колон не ответил, и я осознал: да он ведь прекрасно понимает, что, манипулируя числами ради того, чтобы убедить ученых и других королевских советников, поневоле лжет не только им, но в равной степени и себе самому. И, чтобы остаться в здравом уме, ищет способ очистить с течением времени совесть от груза этой известной ему заранее возможности – возможности загубить экспедицию.
И если Веспуччи отправлял меня на верную смерть из честолюбия, то Колон вел меня к ней просто потому, что был ослеплен.
– Может, продолжим? – спросил я. Надо же было оборвать затянувшееся молчание.
– Давайте, – согласился он. – Но теперь следует разъяснить вам кое-что важное. – Он поколебался, но после паузы заговорил снова: – Что касается подсчета пройденных миль, нам придется вести двойную бухгалтерию…
– Это еще почему? – Его неожиданные слова порядком меня заинтриговали.
– Главное для капитана дальнего плавания – вовсе не умение читать карты и вовсе не способность хорошо управлять судном. Главное, видите ли, – это умение поддерживать на должном уровне дисциплину на корабле. Матросы, которые верят своему капитану, переживут и бури, и голод, ни разу ни о чем не спросив. Зато при малейшем сомнении матросы возомнят себя мореходами получше капитана, и в день, когда это случится, мы с вами окажемся под замком в трюме «Санта-Марии» или, если повезет меньше, на океанском дне.
– Понятно…
– Двойная же бухгалтерия позволит вести, с одной стороны, свой личный счет миль, где будут точно отражены все мои наблюдения, а с другой – счет, так сказать, для публики, где будет представлено куда более медленное продвижение флотилии. Поскольку нам неизвестно, куда мы идем, а потому неизвестно и когда окажемся на месте, эта методика подарит нам дней десять лишку в случае, если станем чересчур долго блуждать по океану.
– Неплохо придумано.
– Разумеется, нет необходимости уточнять, что стоит хотя бы кому-то на «Санта-Марии» пронюхать об этом обмане, нас с вами вздернут на ближайшей мачте задолго до того, как появится шанс умереть от жажды.
49
Первые дни плавания прошли без сучка без задоринки. Я вел двойную бухгалтерию, которой научил меня Кристобаль.
У лоцманов открытого моря[39] появилась досадная привычка отклоняться от курса на четверть мили к северу, и это вынуждало Колона, уверенного в нашем пребывании на широте Сипанго, часто их поправлять, твердя, что нам следует двигаться строго на запад.
Пятнадцатого сентября с неба на океан примерно в четверти лье от наших кораблей обрушился огненный столб. Матросы увидели в этом знак – дескать, флотилия сбилась с дороги, и хотели изменить курс, но адмирал упорно держался своего.
Шестнадцатого сентября наши каравеллы вошли в обширное зеленое пространство: поверхность океана была здесь устлана водорослями, напоминавшими речные, сквозь них то и дело проглядывали какие-то веточки, сучки и стебли тростника… Матросов это сильно возбудило, они решили, что берег уже где-то рядом[40], а когда я с помощью бечевки и кусочка мяса к вечеру выловил краба, возбуждение экипажа достигло апогея. Я отнес свой ошеломляющий улов Колону, и он, рассмотрев краба, пришел к выводу, что подобная особь не могла бы выжить дальше чем в двадцати четырех лье от берега.
Только – где же они, берега?
Назавтра над кораблями пролетела цапля – и экипажи всех трех кораблей встретили ее криками радости. Так же приветствовали они альбатроса, фаэтона, буревестников и разных мелких земных птиц, которые, по мнению мореходов, не имеют привычки спать на волнах.
В последовавшие затем дни моряки так жаждали увидеть землю, что приметы ее близости начали множиться: вот и вода, чудилось им, стала вдруг не такой соленой, вот и облака выглядят теперь большими и тяжелыми, точь-в-точь как те, что образуются над землей и предвещают дождь… И птиц над кораблями вроде как пролетает все больше…
Однако мы, как и раньше, находились посреди океана.
Колон пообещал тому, кто первым увидит землю, вознаграждение в десять тысяч мараведи[41], и «признаки близости земли», за которые можно получить награду, так взволновали матросов, что они поверили: каждому из них известно, где желанный берег. С той минуты на кораблях флотилии как на дрожжах росло количество «увидевших» сушу, а соответственно – и распрей.
Девятнадцатого сентября, убежденные, что земля лежит чуть севернее, матросы попытались заставить адмирала изменить курс. Разгорелся жаркий спор, в ходе которого я имел возможность наблюдать явление, описанное прежде Колоном, – каждый матрос вдруг возомнил себя капитаном. Но Колон-то в результате всех наших вычислений точно знал, что пройдена лишь половина пути, и упорно держал курс на запад.
Потом начался сильный ветер и дул до тех пор, пока все три судна не оказались посреди громадного масляного пятна… Растерянные парни сидели или лежали на палубе, глядя на ставшие вдруг совершенно неподвижными паруса и снасти. Запасы продуктов и пресной воды все уменьшались и уменьшались – это просто-таки невооруженным глазом было видно, безо всяких измерений или взвешиваний.
Не будучи капитаном, я счел для себя возможным и даже необходимым подойти к нескольким матросам и поговорить с ними: хотелось «прощупать пульс» команды. Общее настроение не соответствовало даже худшим предвидениям Колона, настроение было ниже ватерлинии. Все ворчали, все знали, куда направить флотилию, я почти воочию видел мятеж на корабле, и только отсутствие ветра не давало матросам взбунтоваться в открытую. Ведь даже если бы кому-то и удалось, завоевав всеобщее доверие, возглавить экспедицию, что бы он делал дальше? Новый капитан корабля, стоящего с повисшими парусами посреди мертвого штиля, подвергся бы точно такой же критике, как та, из-за которой низложили предыдущего. Ну и все бранились себе под нос, не более того.