Франсис Карко – Горестная история о Франсуа Вийоне (страница 31)
— Да нет, не на меня он смотрел, а на вас.
В таких случаях он, поймав их разговор, оборачивался и насмешливо бросал:
— На обеих, красавицы, на обеих!
Никогда еще его страсть к женщинам не проявлялась с такой силой. Марион почувствовала это. Да и другие тоже. Каждый вечер в кабачках его поджидали блондинки, брюнетки, рыжие; он без стыда и всяких угрызений удовлетворял с ними свою страсть, и это ему нравилось. Франсуа не отдавал предпочтения ни одной из них, они все вызывали у него желание, и когда Марион удивлялась, что вот он только что изменил ей и все равно в постели с нею проявил себя молодцом (да еще каким молодцом!), он лишь посмеивался и вновь наваливался на нее.
И однако, несмотря на все свои успехи, он думал о Катрине, его неотвязно преследовала мысль, что она отдается за деньги. Мысль эта была ему отвратительна, ему не хотелось верить; он все пытался понять, не солгала ли ему Марта, и в конце концов, стараясь избавиться от этих мучительных раздумий, говорил себе:
— Ну что до меня, я уже заплатил слишком большую цену.
Однако мысль о том, что Катрина стала продажной девкой, не отпускала, возвращалась, и иногда в постели Марион Франсуа просыпался от нее среди ночи. И все-таки любовь к Катрине прошла. Франсуа вспоминал ее чары, которые некогда так притягивали его к ней, хладнокровно оценивал их по достоинству и в душе смеялся. Неужели он, Франсуа Вийон, мог увлечься этой сухой и претенциозной красоткой? А ведь вокруг так много других женщин! Все, с этим покончено! Он потерял с нею столько времени, и у него нет никакой охоты начинать все сначала. Более того, если он случайно повстречается с Катриной, обязательно даст ей понять это. Она увидит, что эта нелепая любовь, которую она возбуждала, высмеивала, отвергала, теперь умерла. Да, она обязательно должна увидеть, раз и навсегда осознать, что отныне роли переменились.
Но Франсуа не способен был предвидеть коварства этой женщины. Спустя несколько месяцев после возвращения в Париж он встретил ее на кладбище Вифлеемских младенцев и был безмерно удивлен, что она ничуть не обеспокоена. Ее сопровождал Ноэль Жолис. Он поклонился Франсуа, тот ответил, но сама Катрина сделала вид, будто не замечает его. Взбешенный Франсуа остановился и проследил взглядом за ними.
— Нет, это уже слишком, — пробормотал он.
Он обогнал Катрину, развернулся, встал на ее пути и смотрел, как она приближается.
— Чего вы испугались? — недобрым голосом осведомился Франсуа, когда, увидев его, Катрина чуть попятилась и оперлась на руку Ноэля Жолиса.
Лицо ее залила бледность.
Франсуа усмехнулся:
— Очень мило с вашей стороны, что вы узнали меня.
— Подите прочь! — бросила Катрина.
Франсуа слишком близко подошел к ней, она вызывающе, с неслыханным пренебрежением рассмеялась, но тут же оборвала смех и произнесла, чеканя слова:
— Сермуаза вам мало?
— О, — усмехнулся Франсуа, — после Сермуаза было множество других.
— Действительно?
— Так поговаривают, — ответил он, чувствуя, что его охватывает бешенство. — Шесть работников сделают больше, чем один. А этот соплячок, — и Франсуа ткнул пальцем в Ноэля Жолиса, — у вас, надо понимать, как довесок?
— Послушайте, — возмутился молодой человек, — чего ради вы вмешиваетесь не в свои дела?
— Primo[28], — начал Франсуа, — я поступаю так, как угодно мне. Secundo[29], ходят упорные слухи о благороднейшей Катрине де Воссель, будто она ведет торговлю…
— Хватит! — отрезала Катрина. — Вас это ни в коей мере не касается.
— Tertio[30]…
— Да замолчите вы, наконец? А не то я велю вас поколотить!
— Кому?
— А вот сейчас узнаете! — воскликнула Катрина, которая увидела в собравшейся вокруг них толпе стражника и подозвала его. — Продолжайте же! На чем вы остановились?
— На том, — нагло продолжил Франсуа, — что во времена Сермуаза вы могли бы предупредить меня. Я нашел бы денег, ровно столько, сколько вы берете за свою любовь, и почтенный священнослужитель до сих пор был бы жив.
— Вы слышали? — обратилась Катрина к стражнику. — Он не перестает оскорблять меня. Возьмите его. Я подам жалобу.
Франсуа расхохотался.
— Ступай со мной! — приказал ему стражник.
— Что ж, я иду с вами, — сказал Франсуа. — Мы объяснимся.
Но тут в разговор вступил Ноэль Жолис.
— Вас высекут, — объявил он. — Высекут по обнаженным частям тела. И это самое малое, что вас ждет.
— То есть как — высекут?
— Розгами!
В ярости Франсуа повернулся и попытался схватить этого вертопраха и всыпать ему по первое число за оскорбительные речи, но стражник встал на его пути.
— Пошли! — рявкнул он и грубо толкнул Вийона.
Стражнику надоело слушать препирательства, а кроме того, он ощущал в толпе глухую враждебность.
Глава XIV
При других обстоятельствах эта нелепая история, вероятней всего, наделала бы шума среди друзей Франсуа, и его престиж из-за нее явно упал бы, но Колен и Ренье не обратили большого внимания на то, что их приятель был подвергнут порке под окнами Катрины де Воссель. У них были заботы поважней.
— В Дижоне после возвращения оттуда Ренье, — сообщил Колен, — был взят на допрос Реньо Добур, участник шайки «ракушечников», который был также камнеломом у герцога Бургундского.
— И что, он запел?
— Выложил все, что знал, — сказал Ренье.
— Затем Перонне, у которого играли по ночам, назвал имена всех, кто бывал у него.
— Когда на сундуке рвется веревка… — хмуро произнес Ренье.
— Вовсе нет, — жестко оборвал его Колен. — Ее связывают, и она продолжает держать.
— И долго?
— Заткнись! — рявкнул Колен. — Если ты сдрейфил, можешь смыться.
— Смыться! Куда?
Франсуа было явно не по себе.
— А что Жако де ла Мер? — спросил он.
— Жако? Нет, его пока не взяли.
— Значит, не все еще пропало?
— Думаю, не все, — сказал Колен. — Главное, чтоб никто из нас троих, — он сделал упор на слове «троих», — не раскололся. Ты согласен?
Вийон кивнул.
Колен растолковал им, что пока им нечего бояться, дело «ракушечников», верней всего, не станут раскапывать глубже. Жану Рабютелю, прокурору-синдику города Дижона, хватит дел у себя, и вряд ли он распространит следствие на Париж. Он там копается уже больше года. Так что можно быть спокойными.
— Кто его знает, — усомнился Монтиньи. — Может, он хочет докопаться до конца.
И действительно, обстоятельства складывались крайне скверно; были произведены аресты в Сомюре, Лангре, Орлеане, в результате чего оказались схваченными и брошенными в тюрьмы скупщики краденого, о которых Монтиньи рассказывал Франсуа. Сбежать удалось только Кристофу Тюржису. У него в доме обнаружили все необходимое для чеканки фальшивой монеты, а также кое-какие бумаги, позволившие правосудию взять нескольких человек, которые знали Колена, однако они его не выдали. Сам он был не слишком обеспокоен, хотя повсюду по простому доносу хватали людей, которых просто невозможно было заподозрить в принадлежности к банде «ракушечников», и подвергали пытке. Блудные девки, которых в огромном количестве сажали в казематы Шатле, сразу же начинали выкладывать все, что знали. Им верили на слово, записывали показания, после чего освобождали, но при условии, что они будут немедля доносить в превотство все, что им станет известно, и теперь ни сам Франсуа, ни его друзья не чувствовали себя в безопасности.
Таковы были последствия процесса в Дижоне, после которого Рабютель торжествующе объявил, что один из преступников был предан казни через повешение, трое фальшивомонетчиков сварены живьем в кипящем масле, а остальные злодеи брошены в колодец. Жако де ла Мер тоже не избежал общей участи. Его проволокли до городской виселицы и там предали в руки палача, а когда известие о его казни дошло до Ренье, он страшно перепугался и тотчас сменил жилье: понял, что теперь угроза нависла и над ним.
— Берегись! — предупредил он Франсуа. — Если уж даже Жако де ла Мер поплатился за свои дела, нас ничто не спасет. Нам всем крышка.
Бежать из Парижа бессмысленно. Разве Кристоф Тюржис не верил, что он выпутался и находится в безопасности? Положение безнадежное. Их всех схватят — и его, и Франсуа, и остальных, а потом казнят. Остается только одно — ждать. Когда же Колен попытался спорить, утверждая, что пока им ничего не грозит, охваченный ужасом Ренье закричал:
— Да не ври! Я знаю, какой нас ждет конец.
И Ренье стал читать стихотворение, которое написал Франсуа: