Франсис Карко – Горестная история о Франсуа Вийоне (страница 2)

— Сейчас мы пойдем к твоему дяде, попросим отпустить тебя, — сказал Ренье и расхохотался.

— Что я такого сделал, что ты надо мной смеешься? — обиделся Франсуа.

— Да брось ты! — с таинственным видом остановил его Ренье. — Там, где мы проведем сегодня ночь, ты получишь все что надо, могу в этом поклясться.

— А что? — недоуменно поинтересовался школяр. — Что я там буду делать?

— Там узнаешь, — ответил ему Монтиньи.

Он подхватил школяра под руку, они перешли через мост Сен-Мишель, дошли до дома мэтра Гийома, но Монтиньи так ничего и не объяснил.

Ренье де Монтиньи умел обходиться с людьми, а благодаря учтивым речам всегда добивался того, чего хотел. В беседе же с каноником Ренье особенно помогло его родство с прихожанином церкви святого Бенедикта Этьеном де Монтиньи.

— Почтительно приветствую вас, мэтр Гийом, — со всей учтивостью обратился он к канонику.

После чего, сняв шляпу и отвесив поклон, Ренье весьма ловко сплел, что якобы одна из его сестер прислала ему большой запеченный паштет из дичи и он хотел бы полакомиться им вместе с Франсуа, если, конечно, почтенный каноник ничего не имеет против.

— Обещаю вам, мы будем одни, — заверил он мэтра Гийома.

Застигнутый врасплох этой просьбой, мэтр Гийом сумел придумать только одно возражение:

— Это значит, Франсуа завтра не проявит никакого усердия в учебе.

— Да нет же! — умоляющим тоном бросил Франсуа.

Мэтр Гийом скорчил недовольную гримасу.

— Видите, как он боится, что я не дам разрешения, — обратился он к Монтиньи.

— Да я тоже этого боюсь, — с улыбкой ответил молодой человек, дергая Франсуа за рукав, чтобы тот не вмешивался в разговор. — Так вы отказываете мне?

Затем, согнав с лица улыбку и глядя невинными глазами на каноника, Монтиньи молча стал ждать его решения.

— Ну хорошо, — наконец промолвил мэтр Гийом, на которого произвели большое впечатление изящные манеры и почтительность молодого человека, — если я разрешу, вы проводите Франсуа до дома?

— Обязательно. В одиннадцать, — пообещал тот. — Паштет нельзя есть второпях, нужно время, чтобы по-настоящему насладиться им.

— Так поздно?

— Чего вы боитесь, мэтр Гийом? — спокойно поинтересовался он. — Что на нас нападут на улице?

— Именно этого, — подтвердил каноник. — Такое очень часто случается.

— Да что вы, на улицах совершенно безопасно, если ни с кем не ввязываться в ссоры, — заверил старика Монтиньи. — Забудьте, мэтр Гийом, свои страхи и не тревожьтесь за нас. И хотя возвращаться мы будем поздно, ничего худого с нами приключиться не может.

С этими словами Ренье де Монтиньи отвесил канонику изысканный поклон, а тот, отведя Франсуа в угол, вручил ему ключ от входной двери и принялся давать последние наставления.

Ужин оказался весьма скромным и ничего не стоил Монтиньи, так как он велел записать его на свой счет, но зато вина были поданы к нему отменнейшие. Франсуа выпил целый большой кувшин, и Монтиньи, подзадоривавший школяра, притворялся, будто восхищается им.

— В твоем возрасте, — сказал он, — я столько не мог вылакать.

— Да уж больно хорошо вино.

— Знаю, — бросил Монтиньи.

Когда они вышли, на Нотр-Дам пробили сигнал к тушению огней, а остальные парижские церкви, которые подавали этот сигнал на целый час позже, ответили перезвоном.

— К черту! — буркнул Монтиньи.

Он повел Франсуа в следующий кабак и там тоже велел записать свой долг на грифельной доске. Ренье не скупился и заказал вино, которое называлось «Амброзия»; оно привело Франсуа в неописуемый восторг. Какое вино! Ему не доводилось пить ничего лучше; он наслаждался этим вином, развеселился, стал говорлив, уже не чувствовал себя скованным. Но тут с колокольни Сорбонны донеслись частые удары колокола, кабатчик пошел закрывать ставни, и Франсуа с Монтиньи снова оказались на улице.

— Мне это нравится! Ох как нравится! — бормотал Франсуа. — Динь! Динь! Дон! Дон! Звони громче! Все равно ночь, которую ты возвещаешь, не для меня. Я тебя слышу и не слышу. Динь! Динь!

— Сюда, — сказал Ренье.

Иногда ветер приносил звуки из такой дали, что можно было подумать, будто колокол звонит прямо на улице Сен-Жак. Вывески под порывами ветра, скрипя, раскачивались на железных кронштейнах и стукались друг о друга. Ветер выл, жалобно стонал, и хотя Франсуа знал, что с последним ударом колокола все огни должны быть погашены, ему невольно подумалось, что это неистовый вездесущий ветер задувает их один за другим.

И вправду, в домах умирали огоньки свечей, и ночь становилась все черней, все непроницаемей.

— Сворачивай влево, — бросил Монтиньи, — и дай мне руку.

— Ты где? — спросил Франсуа.

Он схватил Монтиньи за руку и, боязливо стиснув ее, углубился в густой мрак, от которого ему было не по себе: он оборачивался на каждый шум.

— Что это ты? — усмехнулся Монтиньи. — Поджилки трясутся?

— Нет, — ответил Франсуа.

— Врешь! Я ж чувствую, как дрожит твоя рука.

— Слышишь? Там… — вдруг прошептал Франсуа и спрягался за спиной своего спутника.

Монтиньи прислушался и тоже услыхал глухие проклятия, которые издавал какой-то пьяница, заблудившийся между лотками.

— Разрази меня гром! Прелестный голосок! — воскликнул Монтиньи. — Хотелось бы знать, кому он принадлежит. Эй, ты слышишь меня?

Он протянул руки и ощупью пытался найти в темноте этого человека. Приключение, похоже, забавляло его.

— И чего ради ввязываться в этакие хлопоты? — бросил он в пространство. — Эй, друг, помоги мне, если хочешь, чтобы я тебе помог. Я ведь даже не знаю, кто ты.

— Я — Жан Лу, — отозвался наконец пьяница, с трудом поднявшись на ноги и размахивая фонарем, которого они не видели, но слышали, как он ударяется о лотки. — Жан Лу… Лу… Я пойду за спиною у ветра.

— Ветер сбил его с ног! — рассмеялся Франсуа.

— Вот ты правильно говоришь, — согласился пьянчуга. Он по-прежнему оставался невидим, но присутствие его угадывалось по сильному запаху перегара. — Когда напьешься при сильном ветре… обязательно свалишься.

— А куда ты идешь? — поинтересовался Монтиньи.

— Я иду… — объявил Жан Лу, не переставая стучать своим фонарем, — иду на улицу А-а-арфы.

— Так и мы туда же, — сказал Монтиньи. — Пошли вместе.

Франсуа был изрядно удивлен. Он прекрасно знал Жана Лу: в обязанности того входило взвешивать соль и следить, чтобы с берега не сбрасывали нечистоты в Сену. И это он так наклюкался! Просто невероятно. Забавные, оказывается, открытия можно делать ночью… Подумать только! Жан Лу! Теперь уж Франсуа не станет бояться, повстречавшись с ним вечером, когда он, в круглой суконной шапке, совершает обход вдоль берегов Сены.

Монтиньи остановился и крикнул пьянице:

— Ну пошли, что ли!

Ответа не было.

— Что ты там делаешь? — снова крикнул Монтиньи.

— Отливаю, — с важностью произнес Жан Лу.

И они действительно услышали влажный плеск, какой, падая на камни, производит изливаемая струя мочи. И продолжалось это весьма долго.

Глава II

Вся ночь состояла из неожиданностей подобного рода, потому что, когда друзья расстались с Жаном Лу и отправились на улицу Макон, они столкнулись с какими-то невразумительными типами и Монтиньи задрался с ними. Они шумели, кричали, угрожали, хотя разглядеть их друзьям не удалось, а потом их словно бы унес ветер, и Монтиньи прочитал стих, который Франсуа прежде не доводилось слышать.

— И ветер всех друзей унес…[4] — продекламировал Ренье на ходу.

— Да-а… — протянул школяр. — Только не тех друзей и не тот ветер… Мне нравится этот стих. — И, сжав руку Ренье, он спросил: — А другие ты знаешь?

Но Монтиньи не ответил, и Франсуа несколько раз, чтобы запомнить, повторил этот странный стих, чувствуя, как его переполняет возвышенная печаль, перемешанная с восторженным возбуждением; но тут отворилась дверь: на пороге стоял Колен.

— Колен!