Франсис Карко – Горестная история о Франсуа Вийоне (страница 16)
А Франсуа добавил:
— И все они останутся в кабаке. Клянусь телом Христовым!
— Ого! Эге! Вийон — славный парень! — орали собутыльники, которых угощал Франсуа. — У него есть деньги, и он знает, как найти им применение!
Время от времени, побуждаемый Монтиньи, который вдруг вспоминал, что его друг поэт, Франсуа читал свои баллады, и его награждали рукоплесканиями. Он читал их с неподражаемым задором, комизмом и живостью, которые захватывали слушателей, и вскоре его баллада о толстухе Марго обрела такую славу, что где бы он ни появился, у него требовали прочесть ее для всеобщего увеселения. А уж увеселение, ежели говорить честно, было что надо. Этот чернявый, тощий парень в поношенном платье сопровождал чтение своего стихотворения такой мимикой, что слушателей прямо-таки охватывала дрожь; он покорял их, подчинял себе. Он завладевал ими. И все хохотали. Все были покорены, а когда он доходил до посылки, до этого откровенного и выразительного признания:
слушатели чувствовали себя так, будто на улице действительно трещит мороз, и могли по-настоящему оценить, насколько приятно сидеть в теплой компании у огня.
И в то же время всех восхищало, что, несмотря на свою молодость, Франсуа свободен от всяких предрассудков. И черт побери, так оно и было! Он весь был и в этих своих стихах, и в том, как щедрой рукой швырял деньги, которыми были набиты его карманы; кстати, тут догадывались, где он их раздобыл. Старик монах, брат Бод, большой любитель девок, рассказал об их источнике и поклялся на кресте, что это правда, и хотя он не относился к самым уважаемым людям в «Притоне Перетты», на этот раз к нему прислушались. Как только Франсуа закончил читать балладу, брат Бод вскочил и, обратившись к нему, с восторгом закричал, что так и надо писать и чтобы он продолжал идти этим же путем, потому как подобного нет ни в каких книгах.
— Ты — мой учитель! — объявил он Франсуа. — И ты воскрешаешь меня, подобно возлюбленному мною слову Божьему. Эй! Вина сюда! Клянусь Господом, поэзия превыше всего: Прими мой привет.
И чтобы не остаться в долгу перед Вийоном, монах заунывным хриплым голосом, привычным к пению псалмов, затянул песенку собственного сочинения с дурацкими словами и на дурацкий мотив, которая начиналась так:
и все сидевшие в кабаке сопровождали каждый куплет громким хохотом.
Брат Бод стал неразлучен с Франсуа и таскал его развлекаться в такие места, о которых школяр и понятия не имел. С приближением лета ночи стали теплей, не такими темными, да и рассвет наступал раньше, но брата Бода это ничуть не беспокоило. Он напивался так, словно ночь будет длиться вечность, потом с великим шумом появлялся под балконом какой-нибудь дамы, под которым музыканты настраивали инструменты, тумаками разгонял их, чтобы самому пропеть серенаду, от которой дама, естественно, приходила в ярость. И тут, как понял Франсуа, нужно было успеть вовремя дать деру, потому что, если задержаться под балконом, то на голову могли вылить ночной горшок, а вскоре появлялась и ночная стража.
— Быстрей! — кричал Франсуа монаху. — Смывайся!
Оставив брата Бода, Франсуа убегал по узким улочкам, а потом спокойным шагом подходил к заведению толстухи Марго, и та спускалась и отпирала ему дверь. Странно, но чем больше оснований давал Франсуа любовнице заподозрить его в неверности, тем сильней она привязывалась к нему. Она никогда не спрашивала, откуда он пришел, не изменял ли ей, а, торопясь ублажить, помогала подняться по лестнице, раздеться и сразу тащила в постель. Франсуа это вполне устраивало. Он и предвидеть не мог, что найдет в этой женщине возлюбленную, которая с такой покорностью будет сносить его любые выходки. Каждую ночь он заставлял ее дожидаться своего прихода, и она терпела это, а когда Франсуа возвращался после своих ночных приключений в компании с братом Бодом, Марго не протестовала против того, что им приходится спать втроем, даже при том, что утром, после ухода Франсуа, она оставалась наедине с монахом.
Ни брат Бод, ни Марго на это не жаловались, хотя после его появления — а его прозвали «крикливый монах» — все в заведении пошло не так, как прежде, и постоянные клиенты один за другим перестали заглядывать сюда. Антуан отказывался его обслуживать. И хотя брат Бод носил длинную рясу ордена кармелитов, поведением своим он ничуть не напоминал монахов, ему не свойственны были ханжеские и лицемерные повадки, позволявшие им, по крайней мере, внешне создавать видимость благочестия. Он вовсю божился и богохульствовал, сам лазил в подвал и приставал к Марго, когда его донимало желание; он бы и подол ей задрал, если бы не Антуан, который неизменно крутился рядом и мешал ему добиться своего.
— Эй, приятель! — кричал ему в таких случаях монах. — Отвали! Ты мне все удовольствие портишь!
А Марго смеялась и через некоторое время отсылала брата Бода, прося его проследить, чтобы Франсуа не слишком много пил.
— Он очень быстро напивается, — говорила она монаху, — а от пьяного от него какая мне радость?
— Неужто? — отвечал он. — Так я могу его заменить.
— Ты — это совсем не то, — осаживала его Марго. — : Ладно, ступай.
— Значит, до ночи?
— До смерти твоей не видеть бы тебя, — пробурчал Антуан, закашлялся и, отхаркнувшись, бросил свою обычную шутку: — Смотри-ка ты, сало выходит…
Вся беда была в том, что брат Бод, объявивший Франсуа своим учителем, обрел над ним какую-то непонятную, власть и таскал его по кабакам, где веселились непотребные девки и клирики. Стоило там открыть дверь, и в нос тотчас шибал густой дух, а в уши веселые крики и пение неслаженного хора гуляк. Они возбуждающе действовали на Франсуа, и он тут же присоединял к хору свой голос, а уж брат Бод, который никогда не упускал возможности попеть, ревел во всю глотку:
То была застольная песня питух; пелась она заунывно и протяжно и казалась нескончаемой, но конец все-таки наступал, и все поющие вставали, поднимали кружки и ликующе орали охрипшими голосами:
— Аллилуйя! — возглашал брат Бод.
Но вот от денег, полученных от Марго, у Франсуа осталось всего несколько экю, а вскоре и они, точно по волшебству, улетучились. Напрасно поэт шарил у себя под кроватью. К своему великому разочарованию, он не обнаружил там ни гроша.
— Как! — изумился он. — Уже кончились?
— Да, — подтвердил Ренье, — башли, что получаешь от женщин, легко приходят и легко уходят.
— Куда?
— А куда уходят молодость и наслаждения? — философски вопросил брат Бод. — В небытие.
— Ладно, — задумчиво произнес Франсуа. — Поглядим.
В тот же вечер он попытался разжалобить Марго, описав ей, в каком положении оказался, но толстуха только обрадовалась, что Франсуа остался без денег, в надежде, что так ей будет легче держать его при себе. Она притворилась, будто не понимает Франсуа.
— Но мне же нужны деньги, — решительно заявил Франсуа. — Ну так что?
— У меня больше нет, — ответила Марго.
— Врешь!
Однако Марго уперлась.
— Значит, дать тебе денежек, — насмешливо поинтересовалась она, — чтобы ты их тратил на других? Нет уж, спасибо.
А когда Франсуа, разъяренный ее глупым упрямством, принимался колотить ее, она только визжала:
— Да правда это! Нет у меня больше денег. Ты забрал все. Перестань, Франсуа!
Брату Боду, который раза два присутствовал при подобных сценах, но никогда не вмешивался, однажды пришла отличная мысль.
— Раз Марго отказывает тебе, и не надо у нее просить, — с комической важностью объявил он. — Поищем тех, кому просто не терпится помочь тебе добыть деньжат. Пошли. Я поведу тебя.
— Куда вы? — крикнула им вдогонку Марго.
Они шли по улицам, останавливаясь возле прилавков, на которых торговцы разложили требуху, рыбу, фрукты, сыры. Они принимали монаха и школяра за почтенных людей и вовсю зазывали их, расхваливая свой товар.
— Почем? — интересовался брат Бод.
Узнав цену, он шел дальше и тащил за собой Франсуа, который, ничего не понимая, с недоумением слушал, как его приятель монах торгуется.
— Отличная рыба, — с самым серьезным выражением лица говорил брат Бод селедочнице с Малого моста. — Свежая?
Та отвечала:
— Свежее не бывает. Вы только гляньте на эту: она ж еще живая!
— Курочек не желаете? — пронзительно голосила торговка по соседству.
— Купим, купим, — бросил ей брат Бод, протискиваясь сквозь толпу, заполнявшую узкое пространство, что было оставлено пешеходам, и подталкивая локтем Франсуа, чтобы тот не задерживался и следовал за ним.
Затем они вдвоем в полном согласии задумали устроить пирушку в честь поэта Франсуа Вийона, на которую будут приглашены все его друзья. Даже не пирушку, а роскошное, изобильное пиршество на природе, какого еще не бывало. Ренье де Монтиньи, у которого спросили мнения, нашел замысел превосходным. Увы, но при таком количестве приглашенных, которое, если учитывать девиц, следовало удвоить, надо было, чтобы Марго перестала скаредничать и распустила завязки своего кошелька, либо провернуть хитроумную комбинацию, что позволила бы добыть все необходимые для пиршества припасы. И в этом-то состояла вся трудность. Но брат Бод после прогулки мимо прилавков, на которую он вытащил своего друга поэта, выглядел полностью уверенным в успехе и объявил ему: