Франс Вааль – Разные. Мужское и женское глазами приматолога (страница 15)
Джон Мани научил нас отличать внушенные культурой гендерные роли от биологического пола. Эта дихотомия остается на первом плане в непрекращающихся спорах об изменении положения мужчин и женщин в обществе. Тем не менее Мани также научил нас тому, что два этих понятия не существуют в отрыве друг от друга. Быть может, он не задавался целью высказать это соображение, но такой урок можно извлечь из его попытки превратить мальчика в девочку. Ему это не удалось. Он воспринимал ребенка как пассивное вместилище общественных ожиданий, но истинной точкой контроля оказался сам ребенок. Он был рожден с гендерной идентичностью, которая склоняла его самосоциализироваться как мальчику, несмотря на все платья и девчачьи игрушки, которыми его осыпали.
Вместо того чтобы выбирать между биогенетизмом и социогенетизмом, самосоциализация совмещает эти два пути. Гендер исходит изнутри, но принимает внешнюю среду как направляющую. Это позволяет детям стать теми, кем они хотят.
3. Шестеро мальчиков. Когда растешь в голландской семье без сестер
Появление на свет шестерых мальчиков подряд глубоко разочаровало моих родителей. Уже после появления первых трех они были более чем готовы к рождению дочери. Для этого радостного события мать берегла имя своей матери — Франциска. Когда я стал ее четвертым сыном, она потеряла всякую надежду и назвала меня в честь того же святого. Это оказалось идеальным выбором, поскольку, хотя я давно утратил веру, святой Франциск, покровитель животных, остается единственным святым, которым мне легко восхищаться. Его день, приходящийся на 4 октября, — это Всемирный день защиты животных.
В те времена пол ребенка оставался неизвестным до самого рождения. Отец подсчитал, что вероятность того, что родится четвертый сын подряд, составляет меньше 10 %. Тем не менее вероятность рождения мальчика по-прежнему составляет 51 % для каждого последующего зачатия. Наверное, родители оставались оптимистами до самого последнего момента. После моего рождения у матери началась депрессия. Она выбралась из нее, о чем рассказывала мне неоднократно, только потому, что я был таким жизнерадостным ребенком. Каждый раз, как она брала меня на руки, я поднимал ей настроение. Она видела в этом сознательную уловку с моей стороны, словно я решил, что единственный способ выжить при удрученной матери — это все время улыбаться и ворковать. По моей собственной теории, я полагаю, что просто родился оптимистом.
Так как я вырос среди стольких мальчишек, то комфортно чувствую себя с мужчинами. Пожалуй, даже слишком комфортно, поскольку не разделяю этот странный предрассудок, согласно которому мужчины суровы друг с другом и должны жить в постоянном стрессе. Однажды мы с группой коллег-мужчин, расслабляясь после конференции, обсуждали это обстоятельство. Один из них жаловался, что мужчины постоянно проверяют друг друга на прочность и пытаются взять друг над другом верх. Он был так расстроен тем, что мужчины создают друг другу проблемы, по крайней мере в его мыслях, что у него прямо комок подступил к горлу! Я не мог поверить, что его травма насколько сильна, пока он не добавил, что вырос единственным ребенком в семье. Это обстоятельство, должно быть, не давало ему разобраться в парадоксе мужских взаимоотношений. На первый взгляд расстановка сил имеет огромное значение, поэтому никогда не стоит оскорблять или провоцировать мужчину без причины. Но в то же время это всего лишь игра. Проверки и выпады — это только первые шаги. Вскоре после этого мужчины переходят к болтовне и шуткам, и не успеешь глазом моргнуть — мы уже чувствуем себя комфортно и даже заводим между собой дружеские связи. Так мужчины взаимодействуют друг с другом и выясняют, кто заслуживает внимания. Я не уверен, что мужчины вообще могут стать друзьями без некоторой словесной потасовки.
Взять, к примеру, трех теноров — Пласидо Доминго, Хосе Каррераса и Лучано Паваротти, которые были настолько успешны, что собирали полные стадионы. Их секретным ингредиентом было яркое сочетание соперничества и дружбы. Их великолепные голоса тоже, конечно, способствовали успеху. В молодости эти трое мужчин яростно сражались за главные оперные площадки мира, и у них были все основания не любить друг друга. Когда они начали выступать вместе, они по-прежнему боролись на сцене за право быть королем верхнего до, но они также шутили и хлопали друг друга по спине как настоящие друзья. Однажды Каррерас высказался в интервью: «Каждый раз, как мы выходили на сцену, начиналось соперничество. И это нормально. В то же время мы были настоящими друзьями. Могу вас уверить, мы здорово веселились за кулисами!»[96]
Это сочетание соперничества и дружбы было настолько значительной частью моего детства и отрочества, что стало для меня второй натурой. Отношения между моими братьями, впрочем, никогда не были такими жесткими, как те, что описывает американская писательница Тара Вестовер, говоря о своей семье:
Мои братья были как стая волков. Они постоянно проверяли друг друга на прочность, потасовки возникали каждый раз, когда кто-то из молодых щенков резко прибавлял в росте и начинал мечтать о том, чтобы стать круче остальных. Когда я была маленькой, эти схватки обычно заканчивались стенаниями мамы по поводу очередной разбитой лампы или вазы, но, по мере того как я росла, бьющихся вещей оставалось все меньше. Мама говорила, что когда-то у нас был телевизор, когда я была еще младенцем, но Шон пробил экран головой Тайлера[97].
Как и все мальчишки, мы часто пускали в ход кулаки или устраивали соревнования, кто кого перекричит; доходило и до настоящих драк, но я не помню, чтобы кого-нибудь серьезно ранили. Мы играли в футбол, устраивали соревнования по пинг-понгу, катались на коньках по замерзшим каналам, ездили на велосипедах на большие расстояния и так далее. Поскольку стать самым крутым мне не светило, моей главной стратегией было просто разряжать обстановку. Я не конфликтный человек и, как только чувствую нарастающее напряжение, стараюсь обратить все в шутку. Я превратился в шутника — и в школе, и в дальнейшей жизни. Возможно, этого по мне не скажешь, поскольку лицо у меня серьезное, как у всего моего поколения голландцев, которые постоянно забывают улыбнуться на фотографиях. Но моим коронным трюком всегда было отыскать в ситуации что-то смешное.
Это стремление иногда прорывается в неподходящий момент — например, однажды я рассмеялся в разгар серьезной научной конференции. Все оглянулись на меня с упреком. Мою реакцию вызвало утверждение одного видного антрополога, что наши предки никогда не скрещивались с неандертальцами. Его уверенность строилась на том, что эти гоминиды, по-видимому, говорили на разных языках, несмотря на то что физически были очень похожи друг на друга. Я тут же вспомнил известные мне пары, созданные людьми из разных стран, включая мою жену и меня самого, которые при первой встрече почти не могли объясняться словами, только руками, губами и некоторыми другими частями тела. Спустя десять лет ненужность вербальной коммуникации для сексуальных связей подтвердилась, когда в геноме человека обнаружили ДНК неандертальца[98].
Моя склонность видеть смешное в спорах — одно из последствий того, что я был четвертым из шестерых детей. Это также повлияло на мое отношение к еде. Я ем быстрее, чем большинство людей, и ничего не оставляю на тарелке. Причина здесь в том, что дома мы сидели вокруг стола с кастрюлей еды посередине. Приходилось поглощать пищу в хорошем темпе — иначе еда закончится еще до того, как ты съешь свою порцию. Такой вещи, как объедки, для нас вообще не существовало. Здесь может быть уместным сравнение с волками. Моя более чем столетняя тетушка недавно сказала мне, что, будучи у нас в гостях, была поражена нашей прожорливостью. Она потеряла счет буханкам хлеба, литрам молока и килограммам картошки, которые приносили на кухонный стол, после чего они мгновенно исчезали.
Стоит отметить особые энергетические потребности мальчиков, поскольку одна французская феминистка утверждала, что единственная причина, почему они вырастают выше девочек, это их привилегии за обеденным столом. Нора Буаззуни опубликовала книгу под изящным названием «Faiminisme»{5} (игра слов на французском языке заключается в том, что слово
Самый интенсивный рост мальчиков приходится на шестнадцать лет (девочек — на двенадцать лет), и в этот период они поглощают калорий в полтора раза больше, чем девочки. Эта разница вызвана половыми гормонами, такими как тестостерон и эстроген, которые родители не могут контролировать. До пубертатного возраста у девочек и мальчиков соотношение между жиром и мускулами практически одинаковое, но все кардинально меняется с наступлением полового созревания. Мальчики наращивают сухую мышечную массу (кости и мускулы), а к массе тела девочек добавляется жир[100]. В результате мальчики, вырастая, становятся выше девочек. Естественно, разные паттерны развития требуют разного питания. Не сомневаюсь, родители были бы только рады, если бы мы меньше ели, но в конечном счете мама гордилась тем, что ее окружают сыновья, которые, как и ее муж, на голову выше, чем она сама.