Франк Ведекинд – Седой жених и другие рассказы (страница 1)
Франк Ведекинд
Седой жених
© ИП Воробьёв В.А.
© ООО ИД «СОЮЗ»
Седой жених
Леовия Фишер была тонкой натурой. Черты ее лица скорее можно было назвать приятными, чем красивыми. Но выражение ее глаз и несколько приподнятые углы ее рта были обворожительны Знаток женщин сказал бы на первый взгляд, что ее красота не преходяща, но что и в преклонных годах, когда ее волосы подернет седина она будет также нравиться, как и теперь в своей молодости. Совершенством красоты отличались форма ее головы и ее иссиня-черные, густые волосы. Ее грудь была слабо развита, как у девушки, бедра были несколько узки, но она носила башмаки 36 размера и ее руки были бы несомненно прекрасны, если бы она, ведя дома хозяйство, не должна была стряпать, чистить и мыть.
Леония Фишер принадлежала к таким натурам, которые умеют приспосабливаться ко всем жизненным положениям и ко всем людям и никогда не делают ошибок, благодаря прирожденному чувству душевного такта и способности к самопожертвованию, одним словом к таким натурам, которые отзываются на страдания и переживания других и только тогда будут счастливы, когда будут счастливы их окружающие.
Пяти лет от роду Леония Фишер потеряла свою мать и с тех пор совершенно не выезжала из маленького городка Ленцбург. Ее отец все дни простаивал за стойкой в своей москательной лавке, а вечерами сидел в компании угрюмых бородачей в одном из многочисленных трактиров за круглым, тускло освещенным столом и никогда до одиннадцати не возвращался домой. Со смерти своей старшей сестры Леония почти каждый вечер проводила дома со своим рукоделием или с книгой из городской библиотеки и никогда не скучала. Уже семнадцати лет она могла бы сделать хорошую партию. Когда она отказалась от нее, отец стукнул кулаком по столу и назвал ее дурой. В ответ она только тихонько про себя посмеивалась; она ждала, кого ей было нужно, и на остальных не обращала никакого внимания. Когда-же он пришел, она долго не раздумывала, но ухватилась за него обеими руками.
Он был среднего роста, тридцати пяти лет, имел энергичную походку, доходное дело и, что для его невесты имело почти самое важное значение, – умел угадывать ее настроение. Она могла так просто говорить с ним о вещах, которые не имели никакого отношения ни к его делу, ни к москательной торговле ее отца. Молодая пара проводила свой медовый месяц на Гардском озере. Каждый вечер они просиживали рядом на веранде в лучах заходящего солнца, мало разговаривали и, немного стыдясь своей томности, всем сердцем отдавались красоте момента. Когда глаза Леонии встречались с глазами ее мужа, углы ее рта вытягивались в улыбку. Он бросал на нее строгий взгляд, она краснела до корней волос и смотрела на него так умоляюще, как будто бы прося о прощении. В результате их руки встречались в долгом и нежном пожатии. Так повторялось ежедневно до самого заката солнца. Леония наслаждалась своим новым счастьем без всякого жеманства, с искренним самозабвением, но и без всякой оценки или критики личности. Она отдавалась главным образом самому чувству, хотя неоднократно радовалась про себя, что ей удалость найти такого милого и чуткого спутника жизни. Таким она рисовала его прежде в своих мечтах за семь лет одиночества под родительским кровом. Когда, стоя перед алтарем рядом со своим избранником, она произнесла «да», она твердо решила ни на кого не взваливать в будущем ответственности за свое личное счастье. С горячей молитвой она просила Бога защитить ее и ее близких от неожиданных ударов судьбы.
В большом отеле было тихо. Двери были надежно закрыты, тяжелые гардины спущены, на столе горела ночная лампочка. Полночь уже давно миновала, а молодая парочка все еще никак не могла уснуть. Причиной бессонницы были в данном случае отсутствие необходимых движений за день и выпитая перед сном чашка кофе.
«Каким образом», спросил шепотом молодой муж, в твои двадцать лет, ты, несмотря на свою страстную натуру, все время остаёшься спокойной. Наблюдая твою характерную особенность двигаться и говорить в обществе, я начинаю думать, что ты уже прежде жила на этом свете. Другие девушки твоего возраста обыкновенно никогда не умеют сдерживаться, ты-же всегда становишься хладнокровный и решительней, если на твоём пути встречается какая-нибудь неприятность».
«Может быть, причиной этому то, что мне пришлось пережить в детстве», ответила молодая женщина. Свет ночника слабо отразился в ее глазах. Кругом продолжала безмолвствовать ночь.
«Что-же ты пережила?»
«Когда умерла моя сестра. Разве я тебе не рассказывала?»
«Нет. Я не припоминаю».
«Ты видел ее фотографию. Она была почти на голову выше, чем я теперь, и имела более крепкое телосложение. Я едва могла охватить ее полные руки. Но она не была толстой или неуклюжей. Она была гибче меня, и когда она ходила, казалось, что сама земля приникает к ее ногам. Это впечатление, по всей вероятности, создавалось благодаря ее широким, полным бедрам. Но самым прекрасным в ней были ее шея и плечи. Когда я думаю о ней, я всегда вспоминаю ее красивую шею и покатые полные плечи. Будучи еще девушкой, она напоминала уже вполне развившуюся женщину, у которой уже было по крайней мере, двое, трое детей. Никто не мог думать, что она умрет. Только она сама – насколько мне не изменяет память всегда носилась с мрачными мыслями. Они отражались в ее глазах. Она постоянно рассказывала длинные истории о различных несчастьях, которые уже были или которые еще будут; при внимательном размышлении эти истории утрачивали всякий смысл. Она была всегда взволнована и боязлива. Под страхом несчастья и смерти, у нее, по правде говоря, никогда не было мужества жить. И так до самого конца, пока все совершенно не изменилось. Но как раз эта перемена лишила ее последнего спокойствия.
Едва она начала носить длинные платья, она думала только об одном: как и когда она выйдет замуж. Но у нее было какое-то необъяснимое предчувствие, что это никогда не исполнится, что она не узнает счастья, что она умрет ранее своей свадьбы. Это предчувствие послужило причиной всему, что потом произошло.
«Я помню еще теперь, продолжала Леония, что, когда мне было десять лет, мы спали с ней в одной кровати. Рядом стояла колыбель, в которой лежала моя кукла, в другой кровати спала Елизавета, наша старая служанка. Елизавета храпела так громко, что часто будила нас обеих. Тогда мы шепотом разговаривали в темноте, как мы разговариваем теперь, только над нашими головами не было полога. Однажды Клара спросила меня, какого мужа я хотела бы иметь. Я никогда не думала об этом. Я ответила, что не знаю. Тогда она рассказала о себе, ее муж должен быть широкоплечим и высокого роста. Он должен иметь короткий, прямой нос, маленькие светлые усики и ослепительно-белые зубы. Его волосы должны быть коротко острижены, уши не слишком велики, но он обязательно должен иметь красивые ноги и носить высокие сапоги с длинными шпорами. Она долго о нем рассказывала. Мы перерыли всех наших знакомых, но не нашли ни одного, кто бы пришелся ей покусу. В результате, положив голову ко мне на грудь и всхлипывая, она сказала: «Мне кажется, что я выйду замуж за пятидесяти- или шестидесяти летнего старика, совершенно беззубого, который при каждом слове будет кривиться и кашлять. О, Леония, Леония, если бы ты знала, как мне страшно, как я боюсь этого!»
Я чувствовала, как кровь приливала к ее голове, и ее полные руки были горячи, как огонь. Тогда она только год, как окончила школу. В другой раз, когда от храпа Елизаветы сотрясалась печь, она рассказала мне все, что происходит в жизни, почему люди женятся, почему девушки одеваются иначе, чем мужчины. Мне, все казалось так естественно, она-же старалась сделать из всего какую-то таинственную историю. От волнения она едва могла произносить слова, я слышала, как под одеялом бьется ее сердце. То, что она мне рассказала, было для меня совершенно ново, но я никогда не думала по этому поводу ничего сверхъестественного.
Когда три года спустя она вернулась из Вестфалии за это время она сделалась очень хорошенькой и обворожительной, – случай устроил так, что ей сделал предложение старый, хромой секретарь суда, который жил наискосок от нас. Четыре недели она не могла избавиться от тяжелого потрясения. Она не выходила из дома, не разговаривала, ни на кого не смотрела и совершенно не поднимала глаз. Временами казалось, что она сходит с ума. Секретарь был в городе очень уважаемый человек. Однако и я тоже не могла бы им увлечься. Он рассказал отцу, что хочет жениться на Кларе, так как она, по его мнению, обладает большим темпераментом. В этом он был совершенно прав. Она приняла его очень приветливо. Когда-же заметила, чего он от нее добивается, с ней началась истерика и судороги. Целый день мы прикладывали ей холодные компрессы.
«На следующее лето в Ленцбург приехал Рудольф Эльснер. Казалось, что само небо свело их вместе, что они родились и выросли друг для друга и что, обыскав полсвета, они никогда не нашли бы более подходящего выбора. Впервые она встретила его в предместье города по дороге к купальне; при первом-же взгляде ее осенило, как знамение свыше. У нее едва хватило сил идти дальше. Она рассказала мне об этом, когда мы остались одни; она чувствовала во всем теле, как бурлила ее кровь. Вечером за ужином она жаловалась, что вода во время купанья была очень тепла и неприятна. В тот день температура воды была всего одиннадцать градусов. Ей было страшно трудно сдержать себя; однако и у него было не лучше. Уже на другой день он пришел и купил папирос. Я и Клара стояли наверху у окна. Это быль настоящий Геркулес с огромной, богатырской грудью. Еще от ратуши доносился до нас стук его шагов. Усов у него не было, так как ему было только двадцать три года. Но тем отчетливее вырисовывался широкий, полный, выразительный рот, окаймленный узкими губами. Проходя через нижние ворота, он невольно нагнулся. Сзади казалось, что сквозь рукава его куртки вырисовываются мускулы его рук. Шляпу он носил сдвинутой на затылок. Это была в нем единственная небрежная черта. Его голова всегда была гордо поднята. Он только что окончил свою военную службу, если не ошибаюсь, артиллерийскую офицерскую школу. Теперь он поступил приказчиком в лавку железных изделий около нижних ворот. С восхищением следила я за тем, как Клара, позабыв обо всем на свете и с трудом переводя дыхание, стояла рядом со мной. Я была еще ребенком, но все-таки, когда четырнадцать дней спустя они тайно обручились, я радовалась не менее, чем она сама.