Франк Трентманн – Из тьмы. Немцы, 1942–2022 (страница 5)

В этой книге будет постоянно обсуждаться вопрос о том, где находились немцы на разных стадиях этого процесса. Нуссбаум сравнила сострадание с “глазами, которыми люди видят добро и зло других”. Научиться снова смотреть глазами сострадания после нацистских лет было огромной проблемой, которая сопровождалась бессердечием (и даже хуже) по отношению к выжившим евреям, подневольным работникам и перемещенным лицам, а также немецким беженцам. В 1960-е годы группы мира и развития начали учить людей ставить себя на место менее удачливых в нашем мире – бедняков из латиноамериканских трущоб, голодающих детей в Африке и инвалидов в Израиле. Другое дело – сочувствие маргинализированным группам внутри страны. Состраданию приходилось конкурировать с замкнутостью и солипсизмом.

Хотя философам было что сказать о совести и сострадании, соучастие терзало величайших из них. Кант и его последователи сосредоточили внимание на критическом разуме людей и их ответственности за вред, над которым они имели некоторый контроль: либо вы несете ответственность, либо нет. Однако в случае соучастия в коллективном вреде индивидуальная ответственность рассредоточена. Утилитаристов, следующих за Бентамом, интересуют хорошие или плохие последствия индивидуальных действий. Как вы оцениваете моральное значение коллективного зла, вклад в которое отдельного человека маргинален, поскольку в нем участвуют несколько миллионов других людей? Недавно философ Кристофер Кутц предложил способ связать индивидуальную ответственность с коллективными действиями. Личный мотив, с этой точки зрения, не имеет решающего значения. Достаточно того, что человек намеренно участвует в коллективном проекте. Соучастие серьезно относится к тому, что отдельные лица несут и могут нести ответственность за коллективный вред¹⁷. Война и геноцид поставили немцев перед огромной проблемой соучастия, и то, как они понимали и как реагировали на нее, многое говорит нам об их моральной переориентации и ее пределах. Однако соучастие касается не только холокоста, хотя именно на нем справедливо фокусировалось внимание. С тех пор немцы приняли участие во многих коллективных проектах, в частности, в воссоединении страны, создании общества потребления и переходе на возобновляемые источники энергии.

Написание истории немцев через призму морали поднимает основной вопрос: почему в современных обществах вообще есть мораль? Наиболее популярные ответы поступили от марксистов и ранних социологов. Для марксистов моральные идеи выражают материальную основу развития и интересы господствующего класса на данном конкретном этапе. Своими социальными нормами буржуазия скрывала, что она не только не способствует всеобщему счастью, но и обогащается за счет большинства. Внутри фабрики царила жестокая эксплуатация, снаружи – жалость к детям и животным¹⁸. Правящий класс, как писал Лев Троцкий в 1938 году, “не мог бы держаться и недели на одном насилии”; ему нужен был “цемент морали”¹⁹. Социолог Эмиль Дюркгейм уделял больше внимания тому, как разрешения и запреты позволяют сложным обществам функционировать, не распадаясь на части²⁰. Для истории морали эти две точки зрения поднимают не меньше проблем, чем решают. Конечно, нормы способствуют социальному порядку, и важно, влиятельны или нет те, кто их пропагандирует. Слабая сторона этих подходов заключается в том, что они склонны изображать мораль как простую, стабильную и нисходящую, что затрудняет объяснение национальных различий, изменений с течением времени и конфликтов в конкретный момент. Мораль не является монополией сильных мира сего. Она может быть оружием бессильных, как отметил Фридрих Ницше в “Генеалогии морали” (1887). Наши идеи о добре и зле, по его словам, были историческим изобретением и возникли у порабощенных групп, которые возвели альтруизм в идеал, с помощью которого можно бросить вызов знати – он назвал это “восстанием рабов в морали”. Он видел в этом источник чувства вины, которое мешало людям достичь своего величия. Нам не обязательно следовать призыву Ницше отказаться от морали, чтобы осознать, что добро и зло, правильное и неправильное могут быть полем битвы соперничающих групп, идеалов и практик.

Мораль – это инструмент социальной дисциплины и порядка, но она также может расширять возможности. Мораль ориентирует нас в поисках смысла и идентичности, предоставляя нам карту того, куда нам следует идти и откуда мы пришли. На самом деле Дюркгейм не был тем функционалистом, каким его часто изображают, и в своих более поздних лекциях он рассматривал общество как “моральную силу”, которая вдохновляла его членов стремиться к более высоким целям²¹. Поскольку в XVII и XVIII веках авторитет церкви и монархии ставился под сомнение, мораль приобретала все большее значение для личности. Культивирование сочувствия, обучение рассуждению, обращение к своей совести и развитие обязательств по отношению к другим в этой жизни стали заменять стремление к вознаграждению в следующей. Литература, сцена и, более того, история были проводниками нравственного совершенствования – как в знаменитых словах Шиллера, поставленных эпиграфом к этой книге²². Люди находили себя через желание творить добро. В то время как моральные предписания и контроль ограничивают сферу действий, моральные ценности открывают новые перспективы. Ценности носят социальный характер, но люди адаптируются и совмещают их таким образом, чтобы те помогали им осмыслить их собственный опыт. Проще говоря, люди не просто следуют морали своего общества: они еще и создают ее.

Эта история преобразования Германии была бы невозможна без обращения к богатой научной традиции, но она расходится с той историей успеха, которую мы привыкли слышать. Ее привлекательность нетрудно понять. Из глубин нацистского ада единственный путь был вверх. Федеративная Республика оказалась чрезвычайно прочной и к 2023 году пережила Германскую империю, Веймар и Третий рейх, вместе взятые. Западногерманские историки отдают предпочтение большим нарративам вестернизации и либерализации²³. Хотя каждый из них имеет свои достоинства, их объединяет телеологическая направленность на движение к лучшему настоящему. Проблема с нарративом о “дороге на Запад” заключается в том, что Запад не является единым пунктом назначения. Это земля свободы или империи, благосостояния или богатства, Барака Обамы или Дональда Трампа? Западная Германия стала более терпимой в 1960-х и 1970-х годах по отношению к матерям-одиночкам и людям с различной сексуальной идентичностью. Однако рядом с либеральными тенденциями были и противоположные, включая расизм, терроризм (правый и левый) и ограничение абортов. Насилие мутировало, но не исчезло из повседневной жизни. Экономическое чудо выглядит менее чудесным, если взглянуть на него с точки зрения окружающей среды. Телеологическая ретроспектива имеет тенденцию отдавать предпочтение победителям перед проигравшими и может закрыть нам глаза на то, как люди прошлого переживали свои времена. Внимание к моральным дилеммам восстанавливает баланс и создает пространство для неразрешенных конфликтов и противоречий, которые тянутся и по сей день. Консервативный дух, семейные добродетели, провинциальная гордость, солдаты и сторонники ядерной энергетики составляют, по крайней мере, такую же часть современной Германии, как и прогрессивные столичные круги, отказники от военной службы по соображениям совести и протестующие против ядерного оружия. Важно помнить, что пятьдесят два из семидесяти четырех лет существования Федеративной Республики канцлером был христианский демократ.

Прежде всего, эти нарративы столкнулись с препятствием в лице Восточной Германии. ГДР рискует оказаться не более чем объездным путем, который с воссоединением в 1990 году снова вольется в главную дорогу, ведущую к либерально-демократическому Западу. Понятно, что восточные немцы обижаются, когда их собственное прошлое сводится к историографической версии глохнущего “трабанта” рядом с западногерманским “мерседесом”. Один из способов обойти эту проблему – рассказывать по отдельности истории тех стран, которые все-таки были разделены при рождении, а с 1961 года – еще и Берлинской стеной. Противоположная стратегия – сравнивать их во всем²⁴. Это может быть особенно плодотворно, если рассматривать две Германии как варианты современного общества, претерпевающие динамические изменения – обе с индустриальным ядром, с аналогичными традициями социального обеспечения и с (начавшимся в ГДР с 1970-х годов) ростом потребления и параллельной эрозией классов. Трудность в том, что в конечном счете восток всегда был диктатурой, тогда как запад был демократией – никогда не идеальной, но, тем не менее, демократией.

Мое решение этой проблемы было прагматичным. Там, где это поучительно, события на востоке и западе сравниваются напрямую, в том числе в отношении денацификации, обращения с чужаками, заботы о детях и пожилых, а также подхода к энергетике и окружающей среде. Однако их соперничающие [политические] системы и место людей в них являются предметом двух отдельных глав. Демократия и социализм задали радикально разные моральные рамки для своих граждан, со своими собственными давлением и искушениями. ГДР не следует превращать в страну Штази, но и нормализовать ее из-за того, что многие считали, что ведут совершенно обычную жизнь, не стоит. Создание социалистической нормальности было неотъемлемой частью диктаторского правления.