Франк Тилье – Проект «Феникс» (страница 84)
— Им приказано молчать о том, что они открыли, — прошептал Белланже. — Ни единое слово не должно отсюда просочиться. Они уже выбились из сил, но из-за того, что увидели под объективами своих микроскопов, просто-таки на уши встали, потому что сознают: очень возможно, это — открытие века.
К ним подошел чрезвычайно взволнованный Жан-Поль Лемуан. Крепко пожал руку Шарко.
— Объясни ему все в подробностях, — попросил Белланже. — Так, чтобы он как можно лучше разобрался в целях и задачах вашей работы.
— Всё? Даже то, что касается Феликса Ламбера? Но ты же говорил, что…
— Всё.
Заведующий лабораторией в задумчивости почесал подбородок, наверное, обдумывая, с какой бы стороны подойти к поставленной перед ним задаче. Наконец решился и увлек за собой комиссара в относительно тихий уголок.
— Знаете, не так это все просто… Хм… Вы представляете себе, что такое ретровирус?
— Лучше объясните.
— Ретровирусом является, например, вирус иммунодефицита человека, ВИЧ. Ладно, попробую объяснить как можно понятнее… Ретровирусы — это такие крошечные хитрюги, умеющие встраивать собственный геном, то есть собственные А, Т, Ц, Г, в ДНК клетки, которую хотят заразить. Встроенные в клетку, они невидимы для иммунной системы, и та, соответственно, не способна их распознать, начать с ними сражение и уничтожить их. Представьте себе иммунную систему в виде невидимого нам работника, который прочитывает каждую букву нашей ДНК. Так вот, этот работник, не зная, что имеет дело с вирусом — буквы-то все одинаковые! — совершает те же действия, какие совершил бы, обнаружив какую угодно последовательность нуклеотидов ДНК. Он строит белок, которому предстоит, в свою очередь, послужить для возведения всего «здания»: той или иной ткани человеческого организма. Вот только этот белок на самом деле не белок никакой, а вирус, и теперь, выпущенный на свободу, он может заражать другие клетки. Что и делает. Этот процесс воспроизводится бесконечно, и в результате мы получаем (вспомните СПИД) практически полное отсутствие иммунной защиты организма. Такова — в самом грубом и упрощенном виде — стратегия ретровируса. И еще одно уточнение: когда ретровирус встраивается в геном половой клетки, его называют эндогенным, потому что он передается по наследству, из поколения в поколение. Он прячется в эмбрионе, продукте слияния клеток отца и матери, и пробуждается, когда угодно ему самому, — может, через двадцать лет, может, через тридцать…
Эмбрион… Комиссар сразу же вспомнил об окончившихся трагически родах Аманды Потье и матери Феликса Ламбера, об унесшей жизни этих женщин кровопотере. А вдруг это как-то связано? Белланже принес Лемуану и Шарко кофе, микробиолог отхлебнул глоток и продолжил:
— Но вернемся к нашим баранам. До совсем недавнего времени считалось, будто девяносто пять — девяносто шесть процентов последовательностей ДНК в геноме человека составляет «мусор»: эти последовательности не несут никакой информации, а значит, вроде бы и не нужны. Потому и называли такую ДНК «мусорной». Вполне официально. Иными словами, получалось, что все качества, передающиеся нам по наследству: те тридцать тысяч генов, которые обеспечивают нам голубые или карие глаза, светлые или темные волосы, высокий или низкий рост, все, что заключено в сорока шести хромосомах, все, так сказать, полезное, — это какие-то ничтожные четыре-пять процентов. Остальная ДНК — так, украшения, обломки…
— Всего четыре процента? То есть по идее можно было бы без ущерба и каких-либо последствий для генетики человека избавиться от остальных?
— Именно так считалось. Очень долго.
Шарко представил себе, как гигантская библиотека Даниэля Мюлье сокращается до размеров одной этажерки…
— Только ведь природа никогда не создает ничего бесполезного. Когда удалось расшифровать геномы, выяснилось, что у дождевого червя примерно столько же генов, сколько у нас, хотя мы устроены в миллионы раз сложнее. Вот тогда-то «мусорная» ДНК стала открывать свои секреты. И сегодня уже известно, что некоторые ее фрагменты сильно влияют на функции организма. Служат ключом… нет, пожалуй, даже отмычкой ко многим замкам, которые без этой отмычки никогда не удалось бы отпереть. А недавно установлено, что больше восьми процентов этой «мусорной» ДНК составляют следы древних вирусных инфекций, так сказать — «ископаемые гены». Их как раз и называют эндогенными ретровирусами человека.
Шарко вздохнул, провел рукой по лбу.
— У меня была кошмарная ночь… Можно чуть более ясно?
Ученый криво улыбнулся:
— Что ж, если непонятно, попробую еще прояснить. В нашем геноме, комиссар, тысячи «чужаков», и эти тысячи «чужаков» забиваются в разные уголки нашей ДНК и сидят там притаившись. Доисторические чудовища, микроскопические мумифицированные убийцы, которые, поразив наших предков миллионы лет назад, передавались из поколения в поколение и дремлют сейчас в каждом из семи миллиардов людей, населяющих нашу планету.
На этот раз Шарко понял лучше и содрогнулся. Он представил себе молекулу ДНК в виде сети, которая захватывает что попало, которая складывает и складывает это «что попало» в свои закрома, никогда не пытаясь их очистить. Черный ящик самолета, долетевшего до нас из глубины веков…
— А почему эти ископаемые ретровирусы не просыпаются? Почему они нас не заражают?
— Тут все еще более сложно, но попытаюсь объяснить. Всякий раз происходит одно и то же: «зараза» более или менее случайным образом встраивается в ДНК клеток, в том числе и половых, затем передается, подобно любому гену, от поколения к поколению в составе всего генетического наследия. С течением времени эндогенные ретровирусы человека не раз мутируют (мутация — это спонтанное изменение последовательности нуклеотидов, той самой, из букв А, Т, Ц, Г) и в ходе этих мутаций постепенно становятся все менее опасными. Вспомните, сколько на земле Оверни потухших в незапамятные времена вулканов, а ведь в иные геологические эпохи все они представляли большую угрозу для человека!
— Но почему же они мутируют, эти ретровирусы?
— Эволюция — вечное состязание, между человеком и вирусом не утихает «гонка вооружений». Если ретровирус повредит человеческому существу, если он принесет человеку больше неудобств и вреда, чем преимуществ, эволюция человеческой «породы» сделает все, чтобы сломать его, избавиться от него. Короче, в течение миллионов лет вирус терял способность играть свою первоначальную роль. Но это вовсе не означает, что эндогенные ретровирусы мертвы! Отдельные мутировавшие, ослабленные ретровирусы
Шарко пытался слушать внимательно и ничего не упускать. От некоторых слов —
— Значит, Тернэ знал о существовании ретровирусов? — спросил он.
— Да, безусловно.
Лемуан положил перед комиссаром две тоненькие, всего-то по три листа, стопочки распечаток с принтера. В левой оказались страницы, написанные Даниэлем, на каждой — бесконечные ряды букв А, Т, Г, Ц.
— Перейдем к конкретным вещам. Слева вы видите загадочную последовательность, характерную для ретровируса. Эти распечатанные листочки передали нам вы, и я надеюсь получить от вас оригинал тоже.
— А как вы поняли, что это ретровирус?
— Все ретровирусы «подписываются» одинаково: у всех в начале стоит одинаковый «стартер». Увидев револьвер, вы ведь можете сразу, с первого взгляда, сказать, какой он марки, правда? Вот и я так же — с ДНК.
Заведующий лабораторий указал пальцем на верхний листок:
— Тут, справа, записана последовательность нуклеотидов в одном из тысяч ископаемых ретровирусов, которые имеются в «мусорной» ДНК каждого из нас. И в вашей такой имеется, и в моей. Известно, что этот ретровирус — родственник пресловутого HERV-W, однако до сегодняшнего дня никто не знал, каковы были его функции в прошедших тысячелетиях. Все, что мы знали, — это что такая последовательность встречается только у ветви гоминидов, потому как в геномах других животных, растений или грибов ее никогда не находили.
— То есть это специфически человеческий вирус?
— Похоже на то, хотя, повторяю, мы и сейчас почти ничего о нем не знаем. Не знаем, как он работает, насколько агрессивен, какие разрушения способен был вызвать в доисторические времена. Но ваше расследование может знаменовать перелом в молекулярной биологии и генетике. Больше того — перелом в Эволюции человечества.
Шарко был ошеломлен пафосом услышанного. Он долго смотрел на две тощие стопочки, потом взял в руки верхние листки и сравнил записи. Правая ни в чем не отличалась бы от левой, если бы не подчеркнутые биологом участки. Синим маркером были выделены фрагменты между примерно сотней «нормальных» повторов букв А, Т, Ц и Г.