Франк Тилье – Проект «Феникс» (страница 54)

Доктор заглянул в конверт и повернул его отверстием к Люси:

— Пусто. Мать предпочла не открывать своего имени. Весьма сожалею.

Люси оцепенела. Уйти отсюда с носом, без всякого результата, нет, это невозможно! Люди, перечисленные в этом досье, занимались ребенком, кормили его, купали, наблюдали с первого вздоха. Они наверняка что-то знали о нем. В тот момент, когда акушер уже собрался было положить прозрачный пакет в папку, Люси его остановила:

— Погодите.

Она выхватила у него досье, быстро нашла протокол родов, просмотрела его и показала доктору пальцем на имя медсестры, присутствовавшей в родильном зале. Эта медсестра ухаживала за матерью Грегори Царно, пока та лежала в предродовой палате, была с ней с начала до конца. Не может быть, чтобы две женщины не разговаривали между собой, ничего не обсуждали. Вполне возможно, даже наверняка, медсестре было известно, какие отношения связывали ее подопечную с Тернэ.

— Пьеретт Солен, медсестра. Она сейчас работает в отделении?

— Никогда о такой не слышал.

Заведующий отделением поставил папку на место и улыбнулся посетительнице:

— Но чтобы утешить вас и чтобы вы не ушли от нас разочарованной, я сейчас загляну в архив личных дел персонала и дам вам адрес этой медсестры. Конечно, это старый адрес, более чем двадцатилетней давности, но ведь, может быть, госпожа Солен до сих пор там живет. Это вас устроит? Тогда подождите минутку, а потом пойдем выпьем кофе. Согласны, мадемуазель Куртуа?

31

Когда Люси постучала в дверь дома Пьеретт Солен, шел уже второй час пополудни, а ела она последний раз еще в Париже. С тех пор выпила только чашку кофе с доктором Блотовски. Непременно надо пообедать, как только переговорит с этой бывшей медсестрой, иначе она рискует прямо за рулем рухнуть в обморок и закончить свою жизнь в придорожной канаве. За два дня она намотала больше километров, чем за весь предыдущий год.

Пьеретт жила в маленьком, недорогом домике в тихом районе на окраине города. Блотовски, сверившись с досье, сказал, что этой женщине сейчас шестьдесят восемь, что уволилась она восемь лет назад, уйдя на вполне заслуженный отдых.

Хозяйка домика приоткрыла дверь, но встала в проеме, не пропуская незваную гостью. На Пьеретт было простое длинное платье в цветочек и старомодные черные туфли-лодочки. Лоб и щеки — в морщинах, образующих на лице сложные геометрические фигуры. Довершали облик бывшей медсестры тяжелые очки в коричневой оправе с перевязанными ниточкой дужками. Глаза за линзами казались больше, чем на самом деле.

— Увы, что бы вы ни собирались мне продать, меня это не интересует!

— Я ничего не собираюсь вам продавать. Я из полиции.

Люси снова показала свое удостоверение, на этот раз подержав его перед глазами собеседницы подольше. Пьеретт, слегка прищурившись, внимательно и опасливо вглядывалась в карточку, и Люси решила, что старушку надо успокоить:

— Не волнуйтесь, ничего страшного. Расследование привело меня в родильный дом, где, судя по документам, вы проработали больше тридцати лет. Я пытаюсь восстановить кое-какие события из прошлого и пришла к вам, чтобы задать несколько вопросов.

Пьеретт Солен выглянула на улицу и подозрительно осмотрела припаркованную у тротуара машину Люси:

— А где ваш коллега? В сериалах полицейские всегда ходят по двое. А вы почему одна?

Люси вежливо улыбнулась:

— Мой коллега опрашивает сейчас других сотрудников родильного дома. Что же до сериалов… Знаете, не стоит верить всему, что там показывают, на самом деле жизнь у полицейских совсем другая.

Бывшая медсестра еще немножко поколебалась, но наконец осмелилась пригласить мнимую парижанку в дом. Пять минут спустя Люси уже сидела на покрытом толстым шерстяным пледом диване, держа в руках чашку с крепким и сладким черным кофе. Короткошерстая полосатая кошка, ласково мурлыча, терлась о ее ноги. На экране телевизора шел американский сериал — кажется, «Молодые и дерзкие». Стоило Люси произнести имя Стефана Тернэ и попросить рассказать о нем, лицо старушки необычайно оживилось.

— О-о, доктор Тернэ был моим непосредственным начальником все четыре года, пока работал в нашем роддоме, и это замечательный врач, прекрасный специалист, очень увлеченный своим делом и хватающийся буквально за все подряд.

— То есть?

— Да за что он только не брался! И акушерство, и гинекология, и иммунология — всё ему было интересно! А уж как его интересовали проблемы зачатия! Он мог сутками не выходить из больницы, никогда не считался со временем. Сам так работал, и того же требовал от сотрудников, от всего отделения, он был очень строгим заведующим и не любил, когда кто-то из нас просился в отпуск. Работа, прежде всего — работа!

— Доктор часто сам принимал роды?

— Да, часто. Несмотря на то что месье Тернэ выглядел человеком суровым, он очень любил помогать детишкам появиться на свет. И все четыре года доктор как минимум раз в день обходил родильные залы, перерезал пуповины и поздравлял мамочек, которые раньше наблюдались у него как у гинеколога. Такое могло быть в любое время дня и ночи, и лично я сроду не видела ни в одной больнице ни одного заведующего отделением, который вел бы себя подобным образом. Работать с ним было нелегко, но мы все его любили.

Люси вспомнила статью в Википедии: как Тернэ, когда был на войне медбратом, обнаружил лежавшего на земле ребенка, связанного пуповиной с мертвой матерью. Раны, нанесенные его душе в Алжире, так никогда по-настоящему и не зарубцевались… А Пьеретт, отхлебнув кофе из чашки, вдруг поглядела на гостью так печально, словно догадалась об истинной цели ее визита.

— С доктором Тернэ что-то случилось?

Люси сообщила трагическую новость и дала бывшей сотруднице Тернэ время пережить услышанное. Пьеретт пустыми глазами смотрела в пол сквозь толстые линзы очков: должно быть, на нее потоком хлынули воспоминания — хорошие, дурные, разные, но приобретающие теперь, когда она знает о смерти своего тогдашнего начальника, совсем иной смысл. И цену эти воспоминания теперь будут иметь совсем иную: отныне они будут храниться в шкатулке с драгоценностями…

Люси воспользовалась ситуацией:

— Расскажите мне о ночи четвертого января восемьдесят седьмого года. Это была морозная зимняя ночь, доктор Тернэ тогда помог родиться на свет мальчику, которого потом назвал Грегори Царно. Вы в ту ночь дежурили в родильной палате номер три, мать умерла на столе во время родов из-за кровотечения, связанного с преэклампсией. Припоминаете?

Лицо бывшей медсестры стало похоже на ледяную маску, потом верхняя губа задергалась, и пожилая женщина прикрыла рот рукой. Поставила чашку, чашка звякнула о блюдце. Люси стиснула руки: прошло двадцать с лишним лет, а мадам Солен по-прежнему помнит эту ночь, вот сейчас, сейчас…

Но случилось неожиданное. Хозяйка дома встала и сказала:

— Все это было слишком давно, да, слишком давно, и я ничего больше не помню. Простите.

Люси тоже встала и подошла ближе к Пьеретт:

— Вы не могли забыть. Послушайте, чего вы боитесь?

Та несколько секунд поколебалась.

— А вы можете гарантировать, что у меня не будет из-за этого неприятностей?

— Конечно. Гарантирую.

И снова они замолчали. Бывшая медсестра раздумывала, Люси ждала, понимая, что старушка наверняка знает некую страшную тайну, которую Тернэ, скорее всего, вынуждал ее хранить все эти годы. Но теперь, когда его нет на свете, а она больше не работает в родильном доме, эту тайну можно открыть.

Пьеретт подошла к телевизору, выключила его, и в комнате воцарилась мертвая тишина. Люси, предполагая, что старушка ждет наводящих вопросов, заговорила первой:

— Вы ухаживали за этой женщиной во время предродового периода, приносили ей пищу, выполняли назначения врачей. Известно ли вам ее имя? Это очень важно для моего расследования.

— Конечно известно, — пожала плечами Пьеретт. — Ее звали Аманда Потье.

Люси почувствовала огромное облегчение: наконец-то у неизвестной, у этой женщины, умершей в родах, скорее всего — в ужасных страданиях, появилось имя! Теперь главное — не спугнуть собеседницу, не дай бог, замолчит! Люси решила не просить ни ручки, ни бумаги, ничего не записывать, только запоминать накрепко каждое слово: обстановка должна оставаться неформальной.

Между тем бывшая медсестра продолжала:

— Она была совсем молоденькая — двадцать лет, ну, может, двадцать один год, и очень хорошенькая, можно даже сказать, красавица: черноглазая с длинными темными волосами.

— А почему эта молодая женщина решила рожать анонимно?

— Аманда не хотела ребенка, а делать аборт оказалось поздно. Дружок бросил ее самым что ни на есть подлым образом за несколько дней до того, как она пришла к нам, и она считала, что слишком молода для того, чтобы суметь одной вырастить малыша.

Люси сжала кулаки. Будущая мать, молодая, брошенная тем, кого она так любила, тем, кто обещал ей, наверное, золотые горы, а она, наивная, верила… Это было так похоже на ее собственную историю. Картинки из прошлого проступали одна за другой, это чертово расследование проникло ей в самое сердце. Она попыталась подавить чувства, прогнать мысли, возвращавшие ее назад, абстрагироваться от боли, которую испытывала как женщина и как мать. Ей надо оставаться сильной и думать только о деле.