Франк Тилье – Монреальский синдром (страница 63)

Шарко, щелкая по рукоятке пистолета, заставлял оружие вращаться на столе. Он думал об Атефе Абд эль-Аале… О восьми черточках на стволе дерева… Обо всех тех, кем он занимался и потому был сейчас уверен, что они уже не возьмутся за свое…

— Мне хотелось все бросить каждый раз, когда я видел улыбку на лице мерзавца, которого отправил за решетку. Потому что никакому суду, никакой тюрьме не справиться с этой улыбочкой. И потом эта улыбочка мерещится тебе в супермаркете, на детской площадке, в школе — везде, куда бы ты ни пошел. И от этой улыбочки меня тошнит.

Он прихлопнул рукой пистолет, останавливая вращение. Пальцы его обхватили ствол.

— Я тебе только одного желаю, Энебель. Я тебе желаю никогда не увидеть этой проклятой улыбочки. Потому что, если она поселится в тебе, от нее уже никогда не избавиться.

Люси, сжав зубы, уставилась в потолок. Мрак стремительно возвращался.

— Спасибо, комиссар. Буду держать вас в курсе всего, что происходит. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Энебель. Давай поосторожнее там.

Люси печально положила трубку.

Она поняла, что вернуться назад, стать просто женщиной, просто матерью будет трудно. Потому что улыбка, о которой говорил Шарко, вошла в нее слишком рано, в самом начале карьеры.

И уже давно выгрызала у нее все внутри.

44

Ночь у Люси получилась беспокойной, ее мучили кошмары. Картинки, воспользовавшись часами безделья, неотступно ее преследовали. Девочка на качелях, бык, кролики, кадры фильма с Жюдит Саньоль: разрезанный глаз, изуродованный живот, рана в форме гигантского черного глаза…

Ворочаясь с боку на бок, то и дело поглядывая на панель телевизора, где светился отсчитывавший минуты циферблат часов, она думала только об одном: скорее бы рассвело.

И наконец рассвело. Ровно в девять она уже шла по улице квебекского города, надеясь, что утренняя свежесть прогонит оцепенение, сковавшее мышцы.

Находившийся всего в сотне метров от Старой гавани, Архивный центр Монреаля занимал белокаменное правительственное здание с тяжеловесной колоннадой, выстроенное в стиле «боз-ар» и окруженное зеленью. В прошлом здесь помещалась Высшая коммерческая школа Монреаля.

Когда Люси со своим рюкзачком, в который засунула, кроме блокнота с ручкой, взятые в гостиничном холодильнике фрукты и бутылочку воды, вошла внутрь, она сразу же почувствовала себя каким-то ничтожным муравьем, затерявшимся посреди бумажной пустыни. По словам одной из местных служащих, которая приняла ее первой, в этих стенах, под этими потолками с лепниной и великолепными люстрами, на более чем двадцати километрах стеллажей хранились документы, распределенные между частными, государственными и гражданскими архивами. Здесь можно было изучить жизнь великих семей, сыгравших большую роль в истории Монреаля и всего Квебека, — таких, как Папино, Лакосты, Мерсье… Здесь можно было получить сведения об иммиграции, образовании, энергетике, туризме, обо всем, что связано с правом… Здесь, кроме письменных свидетельств, можно было увидеть девять миллионов фотографий и двести тысяч рисунков, планов, карт…

Бумажный город в городе из бетона и стали.

В надежде сэкономить время Люси, прокрутив в голове все, что ей хотелось узнать, заранее приготовила короткое резюме, где буквально в нескольких словах сформулировала цель своего приезда в Монреаль. Она сказала, что как лейтенант французской полиции направлена сюда для того, чтобы найти человека по имеющейся у нее фотографии пятидесятых годов прошлого века. Женщина, которая первой приняла Люси, тут же переправила ее к другой — та, дескать, определенно больше знает об интересующем Энебель периоде истории Квебека. На беджике, приколотом к белой блузке этой компетентной «другой», было написано ее имя — Патриция Ришо.

Люси снова объяснила, зачем прилетела в Канаду:

— Видите ли, я разыскиваю девочку, которая в середине пятидесятых годов наверняка содержалась в монастыре или в сиротском приюте. Могу сказать даже точнее: в пятьдесят четвертом или пятьдесят пятом году. Здание, скорее всего, располагалось в окрестностях Монреаля. Мне известно имя монахини, с которой девочка была в контакте: сестра Мария Голгофская.

Архивистка внимательно посмотрела на фотографию девочки на качелях.

— Знаете, сколько было в то время сестер по имени Мария Голгофская! Боюсь, эти сведения не слишком вам помогут.

Патриции Ришо на вид было лет пятьдесят, светлые волосы она затягивала в конский хвост, носила маленькие круглые очки в тонкой оправе. Она пригласила Люси следовать за собой и повела ее по бесконечным коридорам, в которых не возникало даже мысли о том, что архив — это нечто насквозь пропыленное, старое, ветхое, хотя именно такой образ этого заведения обычно первым приходит в голову. Здесь было светло, линии прямые, четкие, дизайн футуристский… Оказалось, сюда даже экскурсии водят. Люди гуськом тянулись за экскурсоводом, одна группа, другая, третья — всем хотелось увидеть такое огромное собрание документов.

Прежде чем попасть в крошечный круглый зальчик без окон, освещенный лампами дневного света, Патриция добрых пять минут водила Люси вверх-вниз по лестницам. И вот наконец — стеллажи с папками, сотнями, тысячами или сотнями тысяч папок. Многометровые стеллажи поднимались к потолку, достать документы с верхних полок можно было с помощью передвижной лесенки. К папкам приклеены этикетки, и Люси прочитала на ближайших: «Дела несовершеннолетних правонарушителей (1912–1958)», «Дела об общественном благосостоянии (1950–1974)».

— Пришли, — сказала архивистка, остановившись посреди зальчика. — Думаю, здесь вы скорее, чем где-либо еще, получите то, что ищете. Большая часть папок содержит документы о сиротах моложе шестнадцати лет. Сведения о брошенных детях можно найти, например, в делах несовершеннолетних правонарушителей, поскольку родители оставили их в таких условиях, из-за которых они и стали правонарушителями.

Люси показала на нишу со стеллажами, где стояли папки, особенно ее заинтересовавшие: «Религиозные общины (1925–1961)», и, воспользовавшись тем, что ее спутница сделала паузу — перевести дыхание, — спросила:

— А тут что?

Ришо машинально затеребила медальон на золотой цепочке.

— Вам повезло, эти архивы поступили к нам всего несколько недель назад, а до того документы были недоступны, потому что находились в ведении религиозных организаций. Сейчас провинция Квебек все больше и больше отворачивается от религии, людей стал волновать современный мир, и эти организации закрываются одна за другой из-за нехватки средств к существованию. Ну и когда их архивы стало негде хранить, мы забрали их к себе.

Она вздохнула.

— Как видите, архивных дел здесь очень много — это связано с тем, что, кроме бумаг монреальских общин, здесь еще и документация сиротских приютов соседних городов и регионов. В те времена религиозные организации процветали, и принимали они к себе главным образом незаконных детей.

— Незаконных? Можете уточнить?

Специалистка, будто не слыша, направилась к стеллажу, состоявшему из металлических ящиков, и открыла один из них. Там оказалось бесчисленное количество карточек из плотной бумаги.

— Это каталог. Зная фамилию ребенка, вы бы сразу, буквально за пять минут, вышли на его дело, но у вас так мало сведений, что, видимо, придется смотреть реестры по годам поступления детей в ту или иную организацию или картотеки самих этих организаций. Они — в других ящиках, вон там, и в них можно найти списки всех их воспитанников. Возможно, вы обнаружите одни и те же имена, одни и те же сведения в фондах разных организаций и за разные годы, но это естественно, потому что в то время переводить детей туда-сюда было обычным делом, сироты не оставались в одном месте дольше нескольких лет. Когда вы найдете карточку ребенка, который как будто бы вам подходит, вам придется сравнить привезенный из Франции снимок с фотографией в его досье. Ну, вроде бы все сказала, значит, могу вас оставить… Да! Вот телефон, если появятся вопросы, звоните.

— А это внутренний телефон или можно позвонить куда-то еще? У меня мобильник не работает.

— Можно куда угодно, но вам представят счет за переговоры. Главное, когда соберетесь уходить, не забудьте позвонить в приемную, иначе заблудитесь в наших лабиринтах.

Патриция пошла к двери, Люси задержала ее:

— Вы мне не ответили! Что вы имели в виду, говоря «незаконные дети»?

Архивистка сняла свои круглые очочки и тщательно протерла стекла лоскутком замши.

— Ясно же, что речь о внебрачных детях. Вы сказали, что работаете в полиции? Так что вам все-таки нужно, скажите точнее!

— Должна признаться, сама толком не знаю…

— Если вы отважитесь рыться в прошлом Квебека, прошу вас, отнеситесь к этому ответственно. Это был достаточно мрачный период, и все здесь стараются о нем забыть.

— Вы о чем?

Но Ришо уже выбежала из зала, хлопнув дверью. Люси положила рюкзак на круглый столик. Интересно, что хотела сказать эта женщина? Мрачный период… Есть ли тут связь с ее поисками?

Она вздохнула и огляделась.

— Ладно… У меня еще черт-те сколько дел!..

Люси набралась храбрости и — поскольку никаких фамилий не знала — направилась к стеллажу с реестрами по годам поступления детей в приюты. На ходу она соображала: фильм снимался в 1955-м, девочке на качелях лет восемь или чуть поменьше. Маловероятно, что ее взяли в приют в том же году, потому что она, похоже, хорошо знает и людей, и место. Кроме того, мастерица читать по губам заметила, что за время съемок девочка подросла. Люси решила начать с предыдущего, 1954 года.