Франк Тилье – Монреальский синдром (страница 36)

— А что вы думаете о нашем фильме пятьдесят пятого года, месье Беккер?

— Впечатляет. С любой точки зрения — впечатляет, — ответил ученый. — Не знаю, кто постановщик этой короткометражки, но он, безусловно, гений. Провидец, первооткрыватель. Он уже тогда ухитрился воздействовать на ряд зон примитивного мозга своими сублиминальными посланиями. Воздействовать на те зоны, которые отвечают за удовольствие, страх, желание нарушить запреты. Для того времени это было настоящим новаторством. Даже рекламные акции — и те начались позже. И тот, кто обогнал рекламщиков, несомненный гений.

То же говорил и Клод Пуанье.

— А искалеченная женщина, а бык? По-вашему, это трюковая съемка?

— Чего не знаю, того не знаю. Это за пределами моей профессии, меня интересует таинственность конструкции этого фильма, загадка того, как он устроен, а не его содержание… Простите, ассистент показывает, что все готово.

Беккер подошел к мониторам. На одном из экранов Люси заметила что-то, что было, по-видимому, мозгом ее начальника. Трепещущий комок, в котором таятся чувства, память, характер, пережитое… А на другом экране в это же время возник первый кадр оцифрованного фильма. На паузе. Ученый приступил к настройке аппаратуры.

— Поехали… Принцип тут очень простой: возбужденные нейроны поглощают кислород, а томограф показывает нам с помощью цвета все, что при этом происходит.

Начался фильм. Мозг майора Кашмарека засиял красками, казалось, что он скользит по радуге от синего к красному. Одни зоны вспыхивали, другие гасли, разноцветные огоньки в полупрозрачных «трубках» перемещались, сливались, разливались…

— Как вы думаете, два года назад Шпильман с вашим бывшим начальником делали то же самое, что мы сейчас? В смысле — использовали ли они эту машину для подробного разбора фильма?

— Возможно, возможно. Как я уже говорил вашему шефу по телефону, мой бывший начальник когда-то рассказывал мне об этом эксперименте, только очень коротко. Фильм он называл по меньшей мере странным, не расшифровывая, что имеет в виду, но мне тогда и не хотелось знать больше.

Беккер вернулся к монитору и стал комментировать то, что на нем происходило, в реальном времени.

— Любая картинка, которая попадает в поле нашего зрения, проходит в высшей степени сложный путь. Сначала луч света проникает через зрачок внутрь, особая линза — хрусталик — создает на задней стороне глазного яблока изображение, и оно обрабатывается ретиной, или сетчаткой, — тонким слоем светочувствительных клеток, выстилающим глазное дно. Потом зрительный нерв доставляет эту поступившую в световых лучах и воспринятую сетчаткой информацию в виде электрических импульсов к зрительному центру, расположенному в коре затылочной доли мозга, служа, таким образом, связующим звеном между глазом и центральной нервной системой. На этой стадии свойства изображения анализируются многочисленными специализированными зонами. Какие цвета, какие формы, движущееся или неподвижное, ну и главное — каков характер изображения. Иными словами, что это: сцена насилия, нечто забавное, печальное или, может быть, изображение совершенно нейтрально. То, что вы видите здесь, на мониторе, ни в коем случае не позволяет нам узнать, какие кадры мелькают перед зрителем, но благодаря нашим данным можно установить, свойственны ли этим кадрам некоторые из характеристик, которые я вам только что перечислил. Эксперты, работающие в области нейровизуализации, до сих пор развлекаются тем, что пробуют по смешению красок на мониторе угадать жанр фильма: комедия это, драма, боевик или ужастик.

— Ну и что же получается из анализа нашего фильма?

— Получается, что в целом фильм предельно жестокий. Обратите внимание на эти зоны…

Он ткнул пальцем в некоторые места на многомерной электронной карте мозга Кашмарека.

— Здесь время от времени происходят вспышки, — сказала Люси. — Вспышкой отмечается момент, когда на экране двадцать пятый кадр?

— Да. Вспышка в этих зонах всегда совпадает с их появлением, я веду хронометраж. Сейчас все вспышки локализуются в центрах удовольствия… Но вам легко догадаться, почему именно здесь: пока ведь перед месье Кашмареком только обнаженная актриса в весьма рискованных позах и руки в перчатках, которые ее ласкают…

Люси было неудобно оттого, что она — пусть и невольно — проникает в тайные глубины сознания своего непосредственного начальника. Сам-то майор сейчас даже и не подозревал, что видит на скрытых кадрах женщину в чем мать родила, и еще меньше мог заподозрить, что его мозг этим наслаждается, более того — что есть риск неожиданной физиологической реакции, которая смутит его самого.

Тем временем демонстрация оцифрованного фильма продолжалась, и Люси вспомнила, что показывал ей Клод Пуанье на просмотровом столе. Очень скоро игривые кадры с обнаженной женщиной сменятся изображениями совсем другого жанра: наступит черед пастбища и лежащего на нем искромсанного женского тела с животом в насечках, образующих гигантский глаз. Беккер опять ткнул в монитор указательным пальцем:

— Ну вот. Вот и активировались медиальная зона префронтальной коры головного мозга и орбитофронтальная зона… ага, и височно-теменное соединение тоже… Стало быть, пришел черед жестоких кадров, умело спрятанных за внешне более чем спокойными. Пока все гармонично, но подождем…

Прошло уже две трети черно-белого фильма.

На экране сидящая в траве девочка гладила кошку, небо было по-прежнему черным, девочку окутывал странный, стекающий каплями туман, но сцена в целом выглядела вполне нейтральной, на первый взгляд не способной вызвать какие бы то ни было эмоции.

— Начинается… Видите, что делается в его мозгу? Пошли сигналы — даже вне того точного времени, которое я установил для каждого скрытого кадра. Сигналы теперь отмечаются и в миндалевидном теле, и — частично — в переднепоясном отделе коры мозга вашего шефа… Его организм готовится к бурной реакции. На просмотре фильма вы, по-видимому, почувствовали именно это: внезапное желание сбежать, возможно — остановить проекцию.

Разноцветные вспышки на объемной карте мозга Кашмарека начались задолго до сцены с быком. Вспыхивало повсюду. Но минуло несколько секунд — и все успокоилось. Беккер помахал своими записями:

— Ровно в одиннадцать минут три секунды у него стартовала и через минуту закончилась реакция, сопутствующая кадрам с изображением жестокого насилия. А ведь в этой части фильма нет ни единого скрытого кадра, ни одного — типа тех, которых так много рассеяно по оригинальной ленте. Ни тебе голой женщины, ни изрезанной… Ничего.

— В чем же тогда дело?

— Дело в запутанном способе, которым скрытые изображения включаются в ткань фильма с помощью игры контрастов, света, двойного экспонирования. Думаю, что так называемый двадцать пятый кадр, равно как и белый кружок вверху справа, всего лишь ложная цель, как говорят военные. Явное, которое позволяет скрыть тайное. Настоящее тайное сообщение. Глаз бессознательно притягивается к этому смущающему его знаку, и это мешает зрителю сконцентрироваться на других частях изображения, лишает его возможности уловить, в чем тут хитрость. Постановщик принял меры для того, чтобы обмануть даже самых наблюдательных.

Люси уже не могла усидеть на месте. Фильм засасывал ее, овладевал ею.

— Покажите мне эти скрытые изображения.

— Давайте подождем, пока к нам присоединится майор.

Беккер отвернулся к другому экрану, а Люси не удержалась, еще раз посмотрела сцену с быком, и, когда она увидела — особенно на крупном плане — пустой, холодный, безразличный ко всему взгляд девочки, взгляд античной статуи, а не ребенка, по коже у нее побежали мурашки.

Несколько минут спустя появился Кашмарек — белый, как корпус сканера.

— Какой странный фильм, — только и смог выговорить он. Потрясенный, находящийся под воздействием чего-то, чего и сам не мог понять, майор, похоже, искал слова, чтобы объяснить свое необычное состояние. Искал, но не находил.

Беккер коротко пересказал ему то, о чем говорил с Люси, и застучал по клавиатуре, вызывая программу редактирования видеоизображений. Вызвал, загрузил в нее оцифрованный фильм, прокрутил его до точки «одиннадцать минут три секунды», замедлил. На мониторе один за другим встали рядом почти одинаковые планы — как на пленке, если смотреть ее под лампочкой. Ученый подвел курсор к первому из них, обозначил участок внизу слева.

— Это происходит всякий раз в той части кадра, где контраст слабый. В тумане, на черном небе, в очень темных зонах, то и дело возникающих в этой ленте. Зрительные обманки — именно их наш ловкач-режиссер и использует для того, чтобы заговорить на своем секретном языке.

Он продолжал орудовать курсором, иллюстрируя изображения на экране:

— Если вы посмотрите на этот кадр, как он есть, что вы увидите? Девочку. Она сидит на траве и гладит кошку. А вокруг — этот самый туман, эти самые большие темные плоскости. С обеих сторон и на месте неба. Если вы не знаете, что тут можно обнаружить еще кое-какие изображения, вы пройдете мимо. Как и случилось с Клодом, который сосредоточился только на добавленных кадрах, совершенно отличных от той картинки, какая присутствует в видимой зрителю части фильма.

Люси, нахмурившись, вгляделась в монитор.