Франк Тилье – Адский поезд для Красного Ангела (страница 14)
– Я комиссар Шарко. У меня к вам есть несколько вопросов касательно вашей дочери.
– Моей дочери? Она мертва. Что вам от нее надо?
– Я могу войти? И мне было бы гораздо спокойней, если бы вы положили нож…
Прижав руку к своему брюху, он разразился людоедским хохотом:
– Ага-ага, ножик. Это для курей. Вечером они отправятся в кастрюлю!
Он отступил в сторону и дал мне пройти в некое подобие дома, которое не заслуживало этого имени. Взяться за его уборку даже усилиями промышленного пылесоса «Керхер» было бы полным безумием. Обои больше напоминали лохмотья полотна, снятого с мумии, разве что не такого нового.
– Мне бы хотелось узнать, мсье Гад, как ваша дочь проводила свободное время и вечера.
Он хватанул большой глоток сивухи:
– Плеснуть?
– Нет, спасибо. Возможно, мне скоро за руль.
– А, ну да, вы же фараон… Я позабыл… Ни грамма, так ведь? Вам даже невдомек, что вы теряете. Мой папаша говаривал, что с хорошей бутылкой лучше, чем с бабой. Потому что бутылка никогда не ноет, не то что эти толстухи…
Новый глоток.
– Розанс нечасто бывала здесь. Вечером я никогда ее не видел. Потому что работаю по ночам. А по выходным она уезжала в Париж. Она половину своей зарплаты там просаживала. И еще на скоростные поезда.
– Что она делала в Париже?
– Почем я знаю, чего она там забыла? Она никогда не хотела об этом рассказывать. Я, вообще-то, в ее дела не совался. Когда жена померла, малышкой занялся я. Делал все, что мог, только вот мне не по нутру все эти бабьи хлопоты, хорошие манеры, понимаете, вся эта дребедень. Я позволял ей делать все, что она хочет, лишь бы сама зарабатывала себе на хлеб… Только вот сдается мне, вы здесь потому, что она там, в Париже, натворила бед?
– Именно это я и пытаюсь узнать. С кем она приятельствовала?
– Почем я знаю… – Новый глоток алкоголя. Молчание.
– Вы никогда не замечали за ней чего-то необычного, каких-нибудь странностей?
Его глаза наполнились слезами.
– Моя деточка… Она умерла. Не хочу вспоминать… Слишком тяжело! Оставьте меня в покое!
Один, словно выживший после кораблекрушения в открытом океане. Обреченный на самое горькое одиночество, на жизнь между пустотой и забвением.
У меня оставалась единственная попытка: «метод доходного пожертвования».
– Скажите, а не пропустить ли нам по стаканчику, прежде чем свернуть шеи этим чертовым курицам? Между нами говоря, у меня есть сноровка. Мой дед был фермером.
Я убил целый час, наблюдая и участвуя в спектакле, где преобладали ярко-красные тона, где от удара топора головы отлетали, как пробки из шампанского. Зато получил разрешение заглянуть в комнату его дочери.
У отца никак не хватало смелости войти туда. Мы сделали это вместе… По сравнению с царящим в доме общим хаосом комната казалась чистой. Если девушка что-то скрывала, искать следовало здесь… Я ничего не нашел. Ни одного журнала, ни записной книжки или телефона, нацарапанного на клочке бумаги. Никаких следов того садо-мазо-оснащения, о котором рассказывал инженер карьера. Только стопки скромной одежды, аккуратно застланная кровать, порядок в шкафах, едва заметный слой пыли.
– Вы сюда никогда не заходили? Даже когда она была жива?
– Неа. Я уважал ее личную жизнь, что бы там ни говорили. Позволял ей делать все, что хочет. Только один раз она меня страшно взбесила. Это когда она вернулась из Парижа с пирсингом на языке. На татуировки мне было плевать, но уж согласиться с пирсингом я не мог. Меня от него с души воротило.
– Она делала татуировки в Париже?
– Ага.
– Знаете, в каком квартале?
– Неа. Я в Париже не бывал. Почем мне знать? Кстати, в этих штуках, которые она выцарапывала на своей коже, не было ничего такого…
– То есть?
– Ну там… Я подзабыл… Какие-то забавные фигурки вроде чертиков…
– Каких чертиков?
– Да я не помню. И еще вперемешку какие-то цифры и буквы. Она всегда отказывалась объяснить, что это значит.
Иногда прогуливаешься вдоль кромки океана, погода вроде хорошая, и вдруг совершенно неожиданно, неизвестно откуда взявшийся порыв ветра бьет вам прямо в лицо. В тот момент у меня возникло именно такое ощущение.
Я спросил у Бочки-с-Кальвадосом:
– Вы помните эти надписи?
– Вы чё, псих? Я не помню даже клички моей собачонки, сдохшей пять лет назад. Почем я знаю? Наверное, это какая-то болезнь. Провалы в памяти. В один прекрасный день я забуду, что надо дышать и что нельзя пердеть при людях.
– Вы позволите, я сделаю короткий звонок…
– Валяйте. Вы же не с моего телефона…
Трубку снял Сиберски.
– Это Шарко. Скажи, нет ли у тебя под рукой письма убийцы?
– Э-э-э… я собирался уходить. Подождите, сейчас вернусь в кабинет… Ага, вот оно…
– Можешь перечитать тот абзац, где он говорит о своем скальпеле? О ранах, которые он им наносит?
– Э-э-э… сейчас… «Когда я прикасался лезвием к ее маленьким твердым грудям, плечам, пупку, кожа на них раскрывалась, как экзотический цветок. Скрупулезно прочитывая ее тело, я находил ответы на все свои вопросы…»
– Стоп! Я знаю ответ!
– Что? Какой ответ?
На теле Гад был код, который позволит расшифровать фотографию фермера. Все обретало смысл. Прежде чем разъединиться, я кратко ввел Сиберски в курс дела, а потом направился вглубь комнаты девушки:
– Я могу взглянуть на компьютер?
Папаша присосался к бутылке, своей партнерше, своей стеклянной игрушке, составлявшей ему компанию в долгие одинокие дни.
– Валяйте! – рявкнул он. – Никогда не знал, как пользоваться этой дрянью. По мне, так это просто ящик дерьма.
Нажав кнопку, я услышал скрип алмазной головки по поверхности жесткого диска. И все. Черный экран. Информация стерта. Диск отформатирован. Кто-то наведался сюда раньше меня…
– Так, говорите, вы работаете ночью?
– Ага. Три раза из четырех я возвращаюсь домой около шести утра.
– Вы не думаете, что кто-то мог сюда проникнуть в ваше отсутствие?
– Вы сбрендили? С какой бы стати?
– Смотрите сами. Здесь ничего, кроме одежды! Ничего, что напоминало бы о присутствии вашей дочери. Информация в компьютере стерта. Ни одной фотографии, ни одного журнала. Вообще ничего! Мсье, я буду просить полицию провести расследование обстоятельств смерти вашей дочери. Возможно, это не несчастный случай…
Лицо его пылало от гнева, он вяло взглянул на меня тусклым взглядом вареной курицы:
– Что вы хотите сказать?!
– Что она, возможно, была убита тем же преступником, что и другая женщина, в Париже. Мсье Гад, если вы хотите узнать правду, мне надо эксгумировать тело вашей дочери.
– Чего?
– Я буду просить, чтобы вашу дочь выкопали. На ее теле была надпись, очень важная информация, имеющая все шансы привести нас к убийце.
Он швырнул свою бутылку в стену с яростью, достойной игрока в бейсбол. Лихой поступок.
– Моя дочь будет лежать там, где лежит! Оставь ее в покое, черт бы тебя побрал!