Франк Шетцинг – Тирания бабочки (страница 12)

Мег взяла с крыши внедорожника подложку с зажимом.

– «Мерседес» G 65 AMG, 6 литров, V12-битурбо, 463 киловатта, крутящий момент 1000 ньютон-метров, максимум 143 мили. Самое мощное, что они сделали. Настоящая хайтек-штучка.

– И тем не менее сломалась, – сказала Рут, уже зная слабость Мег к этим драндулетам.

– Ну это как сказать. То, что мы притащили его сюда на эвакуаторе, еще не значит, что он не способен к передвижению.

– И вы могли бы его снова завести?

– Бывает, бортовой компьютер после такого столкновения отказывает, но ничего. Ударный датчик на месте, в досягаемости.

Рут присела перед радиатором. Дугласия пострадала ощутимо больше. Основную часть удара взял на себя бампер.

– И как быстро она ехала?

– Судя по следам, я думаю, миль двадцать пять – тридцать.

– Это быстро.

– В обычных условиях это тотальное повреждение. – Мег похлопала по радиатору. – Но у нашего сокровища усиленное шасси – я бы сказала, чтобы его не сожрали в парке юрского периода.

– И кому же в Сьерре мог понадобиться такой танк? – пробормотала Рут.

– Я бы предпочла этого не знать.

«Удар был, должно быть, очень сильный, – думает Рут. – Тем не менее женщина смогла выскочить и побежать. По крайней мере, это столкновение не оставило на ней никаких следов. Кузов и ремень ее защитили, но почему она не попыталась снова привести машину в движение? Что, преследователь так плотно сидел у нее на хвосте, что она не хотела терять время в попытках завести мотор?»

– А ключ?

– Ключ зажигания… лежал на заднем сиденье. – Палец Мег скользил по строчкам записей. – Подушки безопасности были отключены. Мы обследовали машину на проделанные манипуляции, отказ тормозов и прочее. Ничего такого. Установка сиденья соответствует телосложению мертвой. Волокна текстиля на обивке, волосы и следы потовыделения на подголовнике, отпечатки пальцев на руле, водительской дверце и на ключе – все проверено. Кроме того, все внутреннее пространство нетронуто, как задница Жанны д’Арк. Никаких следов на пассажирском кресле, зато…

– Погоди, – Рут заглянула внутрь машины черед пассажирское окно, – а что с бардачком?

– М-да. Бардачок.

– Он мог быть открытым?

– Даже если был, не все могло из него вылететь.

– Это значит, что она его очистила.

– Может быть, но тогда силой духа. Возможно, она Буря из «Людей Икс». Понятия не имею. На бардачке мы не обнаружили ни одного отпечатка.

– Совсем ни одного?

– Ну. Хочешь что-нибудь знать про вторую машину?

– М-м…

– Шины идентичные, Goodyear Eagle. По следам можно сделать заключение о весе и колесной базе. Та же модель, если хочешь знать.

– Ты смотри-ка, – Рут подняла брови, – маленькое убийство среди своих.

– Не хочешь ли ты сказать, что это машина какой-то фирмы?

– Да.

– Тогда у нас две служебные машины.

– Когда ты доложила все это в письменной форме?

– Поступит к вам в течение четверти часа. – Мег отложила назад подложку с зажимом. – Все ворсинки и ниточки я отправила прямиком в Сакраменто. Ну и самое лучшее, как всегда, на закуску. – Она вытянула из нагрудного кармана прозрачный пакетик, какие обычно применяются для сохранения следов. В нем поблескивало что-то продолговатое.

– Флешка, – сказала Рут.

– Была зажата между сиденьем и спинкой. Глубоко. Но от нас ведь ничего не утаишь.

Рут разглядывала флешку сквозь прозрачный пластик. Мег стояла рядом.

– Своеобразный штекер, ты не находишь?

– Может быть. – Мег пожала плечами. – Компьютеры – это не по моей части.

– Хватит с тебя и машин, – сказала Рут.

Ореховые глаза Мег блестели, зрачки расширились.

«Ох уж эта Мег», – подумала Рут, не зная, кто из них двоих круче в своем деле.

– Если что-нибудь еще найдешь, звони.

– Ясно.

Мег помедлила, с внезапной спешкой повернулась и строевым шагом направилась в заднюю часть помещения, где ей нечего было делать.

Рут вернулась к патрульной машине. Высоко над ней в сторону юга перемещалось монотонное гудение. Когда она подняла голову, далекая машина чертила в синеве меловую линию, перекрещивая более бледную, уже старую, так что наверху красовалось протяжное Х. Странным образом обе полосы, казалось, имели не человеческое происхождение, а были выражением универсальной загадки, решение которой устранило бы всякий конфликт, какой хомо сапиенсы когда-либо имели между собой. Скрещение – такое простое, что не требовалось бы более изысканной символики. Одна линия идет туда, другая сюда, следы бледнеют, картографирования это не заслуживает, поскольку собственное направление ты можешь выбирать из множества возможностей. Со своих четырнадцати лет, когда ее тело стало посылать сигналы, Рут чувствовала безучастность природы, которая делает все мыслимые приглашения – и ей плевать, использует ли их кто-нибудь. Зубчатые гребни Сьерра-Бьюттс по ту сторону лесистого горного склона могли бы быть спинами окаменевших гигантских динозавров, которые однажды очнутся к жизни и снова поползут в сторону моря, откуда их изгнали сто тридцать миллионов лет назад. Людям, которые поселились в их тени, тогда не придет в голову значение воспоминания, почему мы в этот крохотный миг жизни длительностью с комариный пук отказываем друг другу в существовании, кто мы такие?

Она прислонилась к радиатору, запрокинула лицо к солнцу и отдалась беглому прикосновению ветра. Свободный от желаний, он ощупал лоб Рут, ее скулы, грудь – любовник, не питающий к ней никакого интереса. Ей надо бы думать о более важном, но, словно поезда, порядок вагонов которых перепутали, мысли громыхали у нее в голове, а сердце билось учащенно. Ощупывающий ветер пробудил в ней воспоминания.

Рут, вероятно, все еще несла бы службу на шерифском дежурстве Мэдисонвиля, округ Монро, Теннесси, безотказно, до конца жизни, если бы однажды днем, когда все помощники шерифа были на выезде по району, в участок не завернул Уиллард Бендьекер, жалкий тип, образец ничтожества.

Она отложила свои воспоминания в сторону. Внезапно ее охватил стыд – быть застигнутой в этот ослепительный раннеосенний благоуханный день за заклинанием духов. Духов, которых Лютер, пожав ей руку, поменял на своих демонов. Когда он склонился над мертвой женщиной, Рут форменным образом чувствовала, как воздух вокруг нее похолодел. Как при частичном затмении солнца, она видела, что краски теряют интенсивность, тогда как театральный свет озарял прошлое. «Ничто не проходит, – думала она. – Современность – это лишь другой угол зрения». Она смотрела в сторону мастерской, но поток мыслей уже начал отгонять ее от размышлений про Мег. Лютер стал с годами ей привычным. Еще привычнее для нее его семья. Она знала, кому должна теперь позвонить. Ее большой палец скользнул по экрану мобильника.

– Хай, Рут! – сказала Тами.

– Хай, дорогая. Где я тебя застала?

– В целительном месте.

– У Дарлин?

– Да. Мы сидим на террасе и пытаемся вспомнить, в каком это было году.

– Давай я отгадаю. Давняя история?

– Сдвоенный урок! Ускоренный марш по гражданской войне и ее отражения в американской истории начала двадцатого века. Я снова детально вспомнила, что думали люди, которые давно умерли.

– Звучит, хм, зашибись.

– Прошу тебя, Рут, – вымученно сказала Тами, – не используй слова, от которых мне самой стыдно.

– Откуда мне знать, что тебе в настоящий момент стыдно?

– «Зашибись» я не говорю уже целый год.

– Я больше не буду.

– Тинейджеры не изобретают новых слов, и нам следует непоколебимо стоять на своем, – поучала Тами, как будто ей самой не исполнилось только что семнадцать лет. – Молодежный язык производит бросовые слова. Сезонная мода. Несколько понятий, которые выдержали испытание временем, ты можешь подсчитать на логарифмической линейке.

– Откуда ты знаешь, что такое логарифмическая линейка?

– Есть еще в обиходе. Речь идет об удовольствии и перемене, понимаешь? Тренировать креативность. Создавать новое. Было – и хватит. Новое. И снова долой. Пока не возникнет консенсус, уточнение, словотворчество, чтобы, например, свести недопонимание до точки…

– Остановись – или замучаешься объяснять каждое недоразумение.

– Я серьезно. Мы слишком мало думаем о выборе наших слов. Знаешь, что сказал Редьярд Киплинг? Слова – это самый мощный наркотик, какой только используют люди.

– К тому же такой дешевый.