Франк Хеллер – Финансы Великого герцога (страница 35)
К вечеру снова стало ветрено. По небу неслись серые тучи, и вдалеке можно было видеть, как сверху в море льет дождь; свежий, приятный бриз, который дул утром, теперь превратился в резкий, завывающий мистраль. Маленькую яхту сильно качало, и в душе Филипп очень жалел сеньора Пакено, которому такая непогода должна была доставлять адские мучения. Сам профессор был хорошим моряком, и когда стоял с капитаном на мостике, ни мистраль, ни волны не причиняли ему никаких неудобств.
Быстро темнело. Вдалеке показался дымок большого серого судна.
Одновременно Филипп с удивлением обнаружил, что из пассажирского отделения по лестнице поднимаются мадам Пелотард и граф Пунта-Эрмоса. В такую-то погоду! И мадам, и граф, казалось, были так же нечувствительны к погоде, как и профессор. Несмотря на килевую качку, они несколько раз прошлись по палубе. Они о чем-то говорили, и, судя по всему, мадам Пелотард задавала вопросы своему собеседнику, но не получала от него удовлетворительных ответов: она оживленно жестикулировала, и речь ее каждый раз становилась все длиннее; между тем реплики графа были коротки и уклончивы. Несколько раз Филипп замечал, что она тянется губами к его уху, а граф наклоняется к ней: мадам было явно трудно перекричать шум.
Очевидно, они не видели Филиппа, стоявшего на капитанском мостике. Он слегка улыбнулся.
Внезапно ветер удвоил силу. Пена сплошным белым каскадом вздымалась у наветренного борта яхты; судно так качало, что Филиппу пришлось ухватиться за перила, чтобы не свалиться вниз. Пока он, шатаясь, пытался обрести равновесие, его мнимая супруга и граф устремились по палубе к лестнице, чтобы вернуться в пассажирское отделение. Хромота, казалось, нисколько не мешала графу: он бежал по палубе так уверенно, словно был моряком. Мадам Пелотард ему не уступала.
Но внезапно она издала крик и вскинула руки вверх; споткнувшись о коварный канат, она упала и непременно бы ударилась о поручни или даже оказалась за бортом, если бы в ту же минуту ее не подхватили могучие руки графа. В следующую секунду она, сопротивляясь и барахтаясь, уже была в его объятиях, и он маршевым шагом нес ее к лестнице. Добравшись туда, он почтительно поставил мадам на палубу; ухватившись за поручни, несколько секунд она удивленно смотрела на него, а потом, протянув ему руку, сказала что-то, очевидно, благодаря за помощь.
Граф Пунта-Эрмоса взял ее руку, пожал и быстро поднес к губам.
В следующий миг мадам исчезла в лестничном пролете, и граф медленно последовал за ней…
Филипп Колин снова улыбнулся, но тут капитан Дюпон вывел его из задумчивости:
— Военный корабль! — крикнул капитан в левое ухо Филиппа. — Военный корабль, профессор!
Филипп посмотрел туда, куда показывала рука капитана. Большое серое судно, дымовой шлейф которого Филипп заприметил еще некоторое время назад, теперь подошло ближе; его гротескный внушительный силуэт вырисовывался на горящем закатном небе. Не обращая внимания ни на ветер, ни на волнение, судно спокойно держало курс на Марсель, который только что покинули Филипп и его спутники. У острого носа судна двумя белыми вымпелами вздымалась пена.
Через десять минут судно подошло так близко, что Филипп смог различить флаг — синий крест на белом фоне. Значит, это был русский крейсер. Филипп вытащил свой бинокль, направил его на колосса и различил на борту название: «Царь Александр».
Опустив бинокль, Филипп кивнул капитану Дюпону и, улыбнувшись в очередной раз, двинулся к лестнице, где недавно исчезли граф Пунта-Эрмоса и мадам Пелотард.
Почему господин Колин улыбался?
Потому что он чувствовал себя агентом Провидения, которому доверено покровительствовать дуракам и влюбленным.
И еще потому, что теперь у него появилась надежда вернуть потерянные пятьдесят тысяч фунтов!
Глава вторая,
в коей начинается большое приключение
Ночью и утром следующего дня ветер усиливался; море было черно, и только к обеду погода снова разгулялась. Около часа даже сеньор Пакено отважился подняться на палубу: с высокого синего неба, по которому, как прекрасные монопланы, кружили чайки, засияло солнце. Теплый воздух будил аппетит.
— Нам наконец выдался случай представить вам лучшее, что есть на Менорке, — климат, — сказал граф Пунта-Эрмоса.
Около шести они прошли юго-восточный мыс острова, и вскоре показался Маон. Маленький город, все такой же спокойный и белый, поднимался террасами над портом; в соборе звонил колокол, созывая прихожан на молитву «Ангелюс», тени с запада тяжело ложились на дома и пальмы. Лунный серп, как тонкая серебряная царапина, прорезал опалово-голубое вечернее небо; на прозрачной воде, словно белые кувшинки, качались чайки.
«Аист» медленно обогнул пирс и на малом ходу вошел в порт, который был пуст, если не считать чаек, при появлении яхты с криком поднявшихся в воздух.
«Аист» бросил якорь, и некоторое время все казалось спокойным.
Но вдруг из глубины порта вынырнула лодка и стала быстро приближаться к маленькой яхте. На веслах сидел портовый гребец, но кроме него на борту были два господина в форме, богато украшенной галунами и позументами. У обоих на левой руке были белые повязки.
Между тем на палубе яхты к этому моменту остались только профессор Пелотард, его жена и капитан. Когда Маон еще только появился в поле зрения, Филипп отвел графа Пунта-Эрмоса и его друга в сторону и сказал:
— Господа, я собираюсь причалить в столице. Меня там не знают, и потому я, наверное, ничем не рискую. Но если не ошибаюсь, вы бывали на острове? И у вас на Менорке там собственность?
— Совершенно верно.
— Тогда я бы счел разумным — пожалуй, единственно разумным, — чтобы вы не показывались до тех пор, пока я не узнаю, как обстоят дела на суше. Ваше появление может дать повод для насильственных действий со стороны революционеров… предугадать невозможно!
— Вы правы, — согласился граф, — давайте поступим так, как вы говорите.
Вот почему, когда лодка с «галунастыми» господами пришвартовалась у маленькой яхты, на палубе стояли только Филипп и его супруга. Через десять секунд оба господина поднялись на борт. Молодой человек (ему едва исполнилось тридцать), на котором форма была еще вычурнее, а галуны еще крупнее, чем у его товарища, по-военному отдал честь.
— Добрый вечер, — сказал он на ломаном английском. — С кем имею удовольствие говорить?
«Имею удовольствие!» Филипп разглядывал его с любопытством.
— Мое имя — профессор Пелотард, — представился он. — Это моя жена, а это — капитан Дюпон, хозяин яхты, которая прибыла сюда по моему заказу. А я с кем имею удовольствие говорить?
Молодой человек приосанился.
— Мое имя — Луис Эрнандес, — сказал он. — Быть может, оно вам небезызвестно?
Филипп едва не рассмеялся: так это будущий или уже провозглашенный президент Менорки! Спешит предстать перед знатными иностранными гостями… Очевидно, он взял это себе за правило и наверняка побывал и на борту «Лоун Стар» капитана Симонса. А ведь в одной из кают «Аиста» всего в десяти шагах от президента сидел человек, на место которого он метил!
— Я счастлив познакомиться с вами, господин президент, — сказал Филипп с поклоном. — В последние четыре дня, с тех пор как телеграмма капитана Симонса покинула Барселону, ваше имя не сходит со страниц мировой прессы.
— Ах, он дал телеграмму! Я надеялся, что он это сделает, но уже начал волноваться… Никакой реакции… и телеграфный кабель вышел из строя. Никто не знает почему. Я рад, что капитан дал телеграмму. Так значит, в Европе говорят обо мне… то есть о нас?
— О, можете не сомневаться, господин президент! Сейчас нет другого предмета для разговора; газеты захлебываются, воздавая хвалу вам и вашим мужественным соотечественникам. Я сам — представитель прессы… и прибыл, чтобы передать вам ее восхищение и предоставить всю ее влиятельность в ваше распоряжение, господин президент!
Филипп говорил медленно, чтобы каждое слово успело лечь в благодатную почву, каковую со всей очевидностью представляло сердце сеньора Луиса Эрнандеса. Будущий президент Менорки слушал его, чуть приоткрыв рот и вытянув шею, и время от времени поглаживал свой раззолоченный рукав. Филиппу хотелось в самом начале завоевать его расположение, и, по всей видимости, он взялся за дело удачно. Сеньор Эрнандес откашлялся.
— Я рад, мистер Пелотард! Рад, — сказал он как можно торжественнее. — Я вижу, что пресса почла своим долгом встать на защиту правды и правого дела. Я рад… Но прошу вас, не зовите меня президентом. Я еще не стал им… Пока… Выборы состоятся только через несколько дней.
— Ах, — возразил Филипп с самой любезной улыбкой, на которую только был способен, — я слышал, первый консул Бонапарт не обижался, если иногда его называли сиром!
От удовольствия лицо сеньора Эрнандеса налилось краской, и он тут же бросил взгляд на своего спутника, желая убедиться, что тот все понял.
— Мистер Пелотард, — произнес он затем. — Это — инспектор порта и мой друг Эмилионес. Он окажет вам любую помощь, какую вы пожелаете…
Тут Луис Эрнандес умолк и обратил долгий взгляд к окну столовой залы, давая понять, что президент Менорки не сочтет за излишнюю фамильярность, если его пригласят на торжественный ужин. Но Филипп, у которого были свои планы, сделал вид, что ничего не заметил.