Франческа Рис – Наблюдатель (страница 60)

Астрид вернулась на следующий вечер, и, увидев ее во дворе, я вспомнил, как она вот так же стояла на тротуаре Шарлотт-стрит, под проливным дождем, всего-то год назад. Сказала, что не хочет вот так уходить; что хочет попытаться понять – и простить. Мы ведь собирались вместе жить, растить ребенка. Следующие несколько дней прошли как в чаду. Моя личность раздвоилась – одна жила только чувствами, вторая занималась отрицанием того, что я свалял дурака. Да, я был пьян и искал того, кто выслушает и посочувствует, – и не более того! Я все повторял и повторял про себя, что ничего страшного не случилось, что это просто паранойя. В те последние дни мы так страстно любили друг друга, и с каждым днем, заканчивавшимся без происшествий, я убеждал себя в том, что все позади, что бояться нечего. Но нет, конечно, это был всего лишь вопрос времени.

Мы договорились встретиться в четверть седьмого на нашем месте – на панорамной площадке Анафиотики. Был прохладный и непривычно тихий вечер; солнце озаряло истертые беленые ступеньки, выводившие на открытое пространство, где мы частенько любовались древней панорамой Афин – Акрополем в лучах солнечного света, словно сошедшим с открыток. Вот и теперь он был озарен зеленоватым светом, которым подкрашены все мои воспоминания о той поре. В половине седьмого она так и не пришла, и я понял: что-то случилось. К без четверти семь меня трясло от страха.

Я бросился по извилистым, запутанным переулкам, по затерянной во времени кикладской деревушке в центре Афин. Уже зажигались фонари, шаг за шагом освещая мой путь; казалось, земля дрожит у меня под ногами, а булыжная мостовая предательски скользит. Мимо шумных, суетных улочек, отряхивающихся от сонной одури сиесты, чтобы ворваться в ночь. Гул моторов и, словно птичий щебет, людские голоса – то тише, то громче.

В таверне молча сидели старики. Панос бросил на меня жалостливый взгляд, влажный от слез.

– Кристинаки? – выдохнул я вместе с остатками кислорода в легких.

Он жестом подозвал меня ближе и что-то сбивчиво зашептал – но из всех слов я разобрал только два: «Димитрис» и «Асфалия». А потом все звуки исчезли.

Когда я вернулся, в квартире все как будто было по-прежнему, все в порядке – и все же я не мог отделаться от ощущения, что там кто-то побывал. Я принялся медленно обходить ее – словно наркоман, очнувшийся от забытья, – осматривая все с тупой педантичностью. Наконец на прикроватном столике я заметил записку на гладкой манильской бумаге:

«Ваши услуги государству оценены по достоинству, мой друг. В Греции вам бесконечно рады. С наилучшими пожеланиями».

Нужно ли вспоминать что-то еще?

38

Лия

Том и Кларисса проснулись, когда мы подъезжали к деревеньке. Почти весь остаток пути мы с Ларри не сказали друг другу ни слова, и я ехала, из вежливости – а может, из гордости – закрыв глаза, чтобы со стороны казалось, будто я сплю, а не просто злюсь на него. Голос Тома стал сигналом: больше можно не притворяться.

– Так странно, – протянул он.

– Мы уже дома? – мурлыкнула Кларисса голосом полусонного ребенка.

– А моя мама тебе не писала?

– М-м-м, – она потянулась за телефоном, и в зеркале заднего вида я наблюдала, как она медленно приходит в себя.

– «Привет, дорогой», – начал Том. – Господи, да тут править и править. Эта женщина вообще печатать не умеет. – Он моргнул. – «Напомни, пожалуйста, каким рейсом ты летишь? Кларисса летит с тобой? Мы с папой подумали вернуться на день раньше, но я помню, что мы обещали подвезти тебя до аэропорта. Не волнуйся, объясню, когда приедете. Люблю тебя».

– «Не волнуйся»? – переспросила Кларисса. – Это что еще значит?

– Наверное, бабушка Тома наконец-то отбросила коньки. Ей в обед двести лет.

– Не будь мудаком, Лал. Моя бабушка хотя бы не фашистка, как твоя.

Когда мы вошли во двор, я решила, что не стоит привлекать к себе внимания. Пожалуй, догадаться о том, что тут произошло, пока нас не было, не так уж трудно, подумала я. Да и вообще, меня это не касается. Так что, увидев за столиком во дворе Дженни и Брайана, я извинилась и под предлогом того, что завтра уезжать, ушла собирать чемодан. Много позже – в тот час, когда, я знала, на пляже никого не будет, – я незаметно выскользнула из дома и отправилась к морю. Лето подходило к концу, и ночи уже не были такими бархатными, но море оставалось спокойным. Присев на прохладный песок, я застегнула рубашку на все пуговицы. Какое-то время я любовалась недвижимой водной гладью, а потом заметила, что из-за дюн ко мне кто-то идет, – и не удивилась, поняв, что это он. Сначала он ничего не говорил, но я чувствовала его тяжелый взгляд, словно прикосновения пальцев на своем лице. Я заговорила первой – хотела испытать его.

– Значит, Джулиан показал им фотографию?

– Господи ты боже мой! Он что, всем ее разослал? Или нанял глашатая?

Я не стала говорить, где на самом деле ее увидела, – решила, что лучше не пугать его, не то он, чего доброго, сменит пароль от почтового ящика – а мне бы хотелось сохранить к нему доступ. На какое-то время повисло колючее молчание – но я уже не испытывала по этому поводу неловкости.

– Анна ушла, – сказал он наконец.

– Это совсем неудивительно.

Он хмыкнул в знак самоуверенного несогласия – как какой-нибудь завсегдатай форумов, где обсуждают упадок мужественности, – и произнес:

– Давно пора было.

– И то верно, – отозвалась я, про себя размышляя, легко ли мне будет отделаться от него и уйти спать.

Он все еще испытующе смотрел на меня, явно призывая ответить на этот взгляд; потом сказал:

– Знаешь, тебе вовсе не обязательно завтра уезжать.

Я не стала отвечать, и он, не обратив на это внимания, продолжал:

– Анна уехала, и теперь тебе проще будет остаться.

Тут уж я собралась с духом и, взглянув на него, увидела, что лицо его искажено будто приклеенной, тошнотворной улыбкой. Он придвинулся ко мне, и я почувствовала, как сжался желудок. Челюсть у него двигалась как-то неестественно, и у меня мелькнула мысль: может, он вообще не в себе?

– Не стану даже притворяться, что понимаю, о чем речь.

Он взял меня за руку и прошептал:

– Ну же, ты ведь не станешь отрицать, что между нами промелькнула искра. Мы оба чувствуем напряжение.

Удивительно, но в этот момент я вспомнила свою первую работу – в супермаркете. Мне тогда было шестнадцать. Вместе с моим начальником – примерно ровесником Майкла, только за неимением средств не так хорошо сохранившимся, – мы шли по холодильному отделению. На шее у него красовалась татуировка, и откуда-то из основания блестящего розового черепа торчал крысиный хвостик. Был апрель, и нам привезли первую клубнику (распухшую от воды и неестественно ароматную). Мне нравилось, как разливалось по всему складу ее благоухание. В порыве девичей романтичности я даже написала у себя в дневнике об этом аромате нового сезона, с которого начинался каждый мой рабочий день. Мечтательный подросток, я после смены скупала все оставшиеся уцененные хризантемы и украшала ими свою комнату. И вот мой начальник, зажав в руках планшет и облизнув губы, попросил меня поднять с пола ящик с клубникой – и когда я послушно наклонилась (а не присела на корточки, как нас учили в первый день), шлепнул так сильно, что в глазах защипало. От стыда я не могла заставить себя обернуться. В носу жгло, самой себе я казалась грязной.

– Марш вперед, красотка, – беззаботно велел он. – Это для промоакции!

Майкл взял мою руку и положил себе между ног.

– Вот что я чувствую, когда ты рядом, – прошептал он, должно быть, пытаясь придать голосу соблазнительные нотки. – Разве ты не осознаешь своей власти?

В каком-то смысле я и в самом деле ощущала собственную власть. В начале лета я бы, наверное, завелась от осознания такой силы. Наверное, тогда я позволила бы ему придвинуться ближе и запустить свою потную руку мне под рубашку и, может быть, даже возбудилась бы, ощутив мочкой уха его жаркое дыхание. Надо же, какой у меня сексуальный босс, подумала бы я, седина в бороду, бес в ребро. Это обряд посвящения. Но теперь я испытывала совсем другие чувства.

– Я осознаю свою власть – и для этого мне никто не нужен, – сказала я и высвободила свою ладонь из его цепких пальцев.

39

Майкл

– По-моему, лучше перенести действие в Италию, – сказала Анжела, стараясь смягчить строгую складку губ. – И вообще, вся сюжетная арка про военную диктатуру – нет, не пойдет. Персонажи все какие-то вялые, да и об этих событиях уже никто не помнит. Греция для меня – это отдых по турпутевке, невоспитанное быдло в самолете и уродливые многоэтажные отели, где на завтрак подают сэндвичи с беконом.

– К тому же ты просто мечтаешь провести полгода в Тоскане, работая над съемками.

– Ой, Грэм, это вряд ли. Скорее, Восточная Англия. И вообще, я представляла себе не гламурную Италию, а скорее Неаполь или Палермо – ну, чтобы было колоритно, как в Афинах. По-моему, нашему персонажу это больше подойдет. Он ведь из бесстрашных.

Я кивнул, допив содержимое стакана. Бесстрашный! Звучит неплохо.

– Я тебя понял. Займусь этим.

Она просияла с таким раздражающим энтузиазмом, что я невольно подумал: и как это Дженни, когда она работала в медиа, удавалось взаимодействовать с этими идиотами?

– Сгораю от нетерпения!

Грэм – куда более слабая половина этой кошмарной парочки – вторил каждому ее слову, и я с мрачным увлечением наблюдал за ним. Анжела хлопнула в ладоши и поднесла их к губам – и на какое-то мгновение мне почудилось, что она сейчас превзойдет саму себя и выдаст что-нибудь вроде «намасте». Но вместо этого она лишь сверкнула глазами и улыбнулась мне, не разжимая своих тонких губ.