Франческа Рис – Наблюдатель (страница 21)
Я засмеялась.
– Нет, серьезно. Завтра вечером у нас
Тут я увидела у газетного киоска Тома – он отчаянно жестикулировал.
– Я бы с удовольствием.
Жером снова просиял улыбкой, сверкнув идеальными белыми зубами. Нижняя губа у него была тех твердых очертаний, что покорили меня с самого первого дня приезда во Францию.
– А что ты делаешь после обеда?
Домой я вернулась около пяти вечера, проведя все это время в компании трех друзей. Том пообедал вместе с нами на террасе, хотя было немного неловко оттого, что он почти не говорил по-французски, а ребята – по-английски; впрочем, Том продемонстрировал виртуозное владение языком жестов. А уходя, настойчиво уговаривал меня остаться.
– Не волнуйся: никто на тебя не обидится, – заверил он. – В конце концов, ты ведь пробудешь здесь еще целый месяц!
Мы посидели еще пару часов, пока наконец не решили прогуляться до пляжа, а там, устроившись на дюнах, курили и слушали хаус на чьем-то телефоне с писклявыми динамиками.
– Это один из моих миксов, – сказал Жером с напускной небрежностью (хотя его явно распирала гордость).
Порой мне казалось, что последние лет пять я только и делаю, что хвалю парней за их миксы, – и все же я с искренним энтузиазмом ответила:
– Мне нравится вот этот кусочек. Это на арабском? – и лишь произнеся эти слова, поняла, насколько они невыносимо банальны.
– Моя мама – алжирка, – пояснил он, должно быть, уловив мое смущение. – Это отрывок композиции, которую часто ставили мои бабушка с дедушкой, когда я был маленьким.
Весь день он изо всех сил старался со мной уединиться – но приятели всякий раз мешали ему. Наконец, сжалившись, я попросила его проводить меня до дома. Мы расстались на вершине холма, и до самого вечера перед глазами стояло его красивое загорелое лицо на фоне изжелта-голубого неба с охристо-зелеными мазками сосен и высокой сухой травы. Целуя меня на прощание, он ненадолго задержал руку на моей спине.
На террасе я обнаружила Дженни с собранными на макушке волосами, в здоровенных садовых перчатках и с секатором в руках.
–
«Надо бы запомнить это выражение», – решила я про себя, беззаботно ответив, что и в самом деле познакомилась с очень симпатичным парнем.
– Отлично, – с чувством отозвалась она.
– Вам помочь? – спросила я, кивнув в сторону подсыхающей растительности.
– А ты справишься?
– Я же деревенская девчонка! – воскликнула я, стараясь вложить в свой ответ как можно больше гордости.
– Вот только у нас всего одна пара перчаток. И это неудивительно – ни Анна, ни Майкл не отличаются склонностью к прополке.
Так что меня отправили в сад за розмарином, тимьяном и лавровым листом. Послеобеденный зной звенел от жужжания насекомых, в воздухе витал аромат майорана – я ходила по нему босиком, словно по ковру, устилавшему землю и расползающемуся по газону. Нежные паутинки дикого фенхеля заползали в огромные терракотовые горшки с геранью и пикантным лимонным тимьяном. Когда я вернулась к Дженни, она, уже шинковавшая овощи и зелень, велела мне заняться баклажанами.
– Хм-м, похоже, за этот месяц мы сделаем из тебя отличного поваренка, – объявила она, подхватывая с доски ломтик блестящего красного перца.
– Вся готовка тут на вас?
– Ну вообще-то это моя работа.
– Так вы повар?
– Пишу поваренные книги.
– О, как это круто! – восхитилась я. С каждой репликой Дженни все больше приближалась к моему идеалу. – А как вы к этому пришли?
– Ну, я в своей суперуспешной семье всегда была в некотором роде паршивой овцой. Оксфорд бросила – просто не хотелось туда возвращаться, – и вообще понятия не имела, чем хочу заниматься. Один из моих старших братьев работал на BBC, так что я написала туда письмо и некоторое время там проработала.
«Вот и еще одна важная деталь для Эммы», – подумалось мне.
– В общем, отбыв обязательную повинность в виде возни с разными бумажками, я вполне предсказуемо попала на «Женский час»[109], а там у нас всегда были кулинарные вставки, так что в этой области я основательно поднаторела – особенно по части итальянских блюд (в то время они как раз входили в моду).
Я с увлечением кивнула.
– Наверное, тогда все и началось. Родители были ужасно разочарованы – хоть и воспринимали меня как «избалованную младшенькую». Ведь они оба были
– Мои брат с сестрой тоже совершенно нормальные люди, – отозвалась я. – Родители считают, что жить за границей уже само по себе достижение.
– Ну, нельзя сказать, что моя жизнь от этого существенно улучшилась. Я познакомилась с Брайаном, который оказался самым настоящим хиппи. Только что окончил школу искусств – занимался керамикой. Моим родителям, социалистам из Хэмпстеда, это очень понравилось: они решили, что он отверг стезю художника, чтобы стать ремесленником. В конце концов мы превратились в совершенно типичных представителей своего поколения. На некоторое время я вообще выпала из карьерной гонки. Мы много путешествовали, ели много всякой всячины, и я постоянно писала об этом. Потом забеременела, появилось много свободного времени, и я наконец свела все, что накопилось, воедино. – Она вытерла руки кухонным полотенцем. – Так появилась моя первая книга.
Тут только до меня дошло, кто передо мной: я вдруг осознала, что, борясь с перманентной скукой своей юности, каждую субботу читала ее колонку в газете! В мозгу принялись всплывать образы, выдуманные и разложенные по полочкам подсознания в те бесконечно-пустые вечера, на полу гостиной. Женщина без лица (в самом деле без лица? Ведь наверняка я придумала для нее лицо, как всегда поступала с героями романов) жарит рыбу на пляже далекого греческого острова или знакомится с пчеловодами-любителями на заброшенных автостоянках Хакни-Уика.
Но я не стала признаваться, что знаю, кто она, и продолжила резать плотные, упругие баклажаны.
На другое утро после завтрака Майкл увел меня в сарайчик в дальней части сада, где организовал себе кабинет. Я всегда считала, что в таких местах должно пахнуть бензином, опилками и потом, а на стенах развешаны изображения фигуристых женщин в трещащих по швам клетчатых рубашках, верхом на мотоциклах или орудующих бензопилами (в детстве у меня был довольно сомнительный идеал красоты). Но это помещение сараем назвать было нельзя даже с натяжкой. Кто-то когда-то выкрасил его в сочный зеленый цвет – так что даже окна отливали зеленью. Внутри царила прохлада и пахло сыростью, а этот бутылочный оттенок создавал стойкое ощущение, будто бы я в буквальном смысле проваливаюсь в чьи-то воспоминания. Письменный стол – длинный, на опоре в виде козел, – занимал целую стену. Чего на нем только не было: кипы бумаг и записных книжек; вырезки из газет и клейкие листочки для заметок, рассованные по ржавым баночкам из-под чая и выгоревшим на солнце коробкам от конфет; безделушки, открытки и фотографии с обтрепанными краями. Я невольно умилилась старой хозяйственной сумке Woolworths, явившейся сюда как будто прямиком из моего детства.
– Я собираю все на свете, – заявил Майкл. Повернувшись ко мне спиной, он принялся возиться с упрямой зажигалкой, походной плиткой и жестяным чайником. – Чаю?
– Да, пожалуйста.
Наконец ему удалось разжечь конфорку, и он перевернул пару ящиков из-под вина, жестом предложив мне сесть. Потом вздохнул, сцепил руки – и принялся грызть заусенцы.
– Здесь я пишу, так что почти целый день я тут один. Если понадоблюсь, приходите в любой момент.
– Ладно, – сказала я.
Он сел на ящик напротив.
– Помимо того, чем вы уже занимаетесь – всякая администраторская работа, чтение, обработка корреспонденции, – я думаю, уже можно приступить к следующему проекту. По-моему, у нас с вами сложились неплохие отношения. По правде говоря, Лия, вы, наверное, сочтете меня сумасшедшим. Мой редактор так и думает, да и жена с детьми считают меня психом. Не в творческом смысле, а в самом прямом – как выживают из ума на старости лет. Я вас едва знаю, а в этом деле нужно доверие. Доверие и… взаимопонимание. – При этом слове он заметно содрогнулся – как будто оно было слишком велико для того, чтобы произнести его вслух. – Доверие и взаимопонимание. Именно то, чего я обычно избегаю.
В дальнем углу высились составленные одна на другую картонные коробки.
– В этих коробках, – он указал на них пальцем, – вся моя жизнь с 1968 по 1970 год. Эти записи никогда не публиковались. Многие из них очень личные – чрезвычайно личные, я бы сказал. Большая часть, наверное, полный бред. Я хочу, чтобы вы перебрали их и разложили в хронологическом порядке, потом перечитали и напечатали.
– Ладно, – повторила я.
– К концу месяца вы узнаете меня – или того, кем я был тогда. Надеюсь, осуждать не станете, и, думаю, будет излишним говорить, что я рассчитываю на полную конфиденциальность с вашей стороны.
– Разумеется.