Франческа Канна – Формула забвения (страница 5)
Кира замерла.
— Да.
Солена не отмахнулась. Уже нет.
Кира рассказала о сне не сразу. Ей всегда казалось почти неприличным превращать в слова то, что приходило к ней ночью с такой пугающей ясностью. Но теперь это стало частью работы.
— Верхний этаж, — сказала она. — Всё как раньше. Матушка у восточной полки, перед ней медный сосуд с вмятиной. Я вижу первые ингредиенты. Потом наступает момент четвёртого — и она закрывает его от меня плечом. Я пытаюсь обойти стол, но пространство становится длиннее. А она говорит: «Ты узнаешь, когда будешь готова».
— Один и тот же сон?
— Уже седьмой раз.
— И всегда тот же сосуд, тот же поворот?
— Да.
Солена долго молчала.
— Это может быть не послание в буквальном смысле, — сказала она наконец. — Но это уже точно не случайная перестановка впечатлений. Что-то в твоей памяти возвращается к одной и той же точке.
Кира посмотрела на неё почти с благодарным изумлением.
— То есть ты допускаешь, что сон связан с реальностью?
— Я допускаю, что твоя память умнее, чем твоё сознательное доверие к ней.
— Это самое нежное, что ты говорила мне за месяц.
— Тогда месяц был не бесполезным.
Кира уже хотела ответить, но её взгляд наконец упал на левую руку.
Внутренняя сторона запястья вдруг показалась натянутой.
Как если бы кожа там уже что-то знала раньше неё.
Она перевернула ладонь вверх.
Чуть выше линии пульса темнела тонкая полукруглая метка.
Не царапина. Не синяк. Не след ткани.
Именно такой след она видела у матушки во сне.
На несколько секунд в мастерской стало слышно только их дыхание.
Солена подошла ближе слишком быстро для человека, который обычно двигался только осознанно.
— Не трогай, — резко сказала она, когда Кира инстинктивно потянулась к метке второй рукой. — Всё неизвестное сначала изолируют, а потом изучают.
Кира замерла.
— Когда это появилось? — спросила Солена.
— Не знаю. Когда я произнесла… кажется, тогда. Или я просто раньше не смотрела.
Солена не ответила. Только перевела взгляд на лист под стеклом, потом на позднюю запись о носителе, потом снова на метку.
— Это ещё ничего не доказывает, — сказала Солена.
И после короткой паузы добавила:
— Но теперь всё меняется.
Снизу, у двери, негромко стукнуло.
Обе вздрогнули.
Не замок. Не скоба. Будто на каменный пол площадки положили что-то небольшое и твёрдое.
Солена метнулась к смотровому окну, отодвинула тяжёлую ткань и застыла.
— Что там? — шепнула Кира.
— Письмо. На пороге.
Кира сама подошла ближе. На камне действительно лежал сложенный пополам светлый лист.
— Его только что оставили? — спросила она.
— Видимо, да.
Солена посмотрела на письмо внимательнее, потом перевела взгляд на лежащую под стеклом записку из капсулы.
— Это не та же бумага, — сказала она едва слышно. — И не тот же способ.
— Значит, их двое?
— Или кто-то очень хочет, чтобы мы так подумали.
На этот раз стук в дверь последовал почти сразу.
Три спокойных удара.
Без угрозы. Без спешки. Так стучат люди, уверенные, что им в итоге всё равно откроют.
Солена сжала латунный ключ. Кира ощутила, как холодеют пальцы.
Стук повторился — уже дважды.
И тогда из-за двери раздался мужской голос.
Негромкий. Совершенно ясный.
— Не касайтесь метки голой кожей, — сказал он. — Если ваша мать дошла до стадии живого носителя, у вас осталось меньше времени, чем вы думаете.
Кира почувствовала, как кровь отхлынула от лица.
Голос выдержал короткую паузу и добавил:
— Я знаю, кто искал её архив.
Пауза.
— И знаю, почему вас начали искать теперь.
Ещё одна.
— Если не откроете сейчас, в следующий раз к вам придут не с предупреждением.
Ни одна из сестёр не двинулась.
В мастерской как будто стало меньше воздуха.
То, что до этого утра было их семейной тайной, наконец произнесло себя вслух чужим голосом.
И Кира вдруг поняла: за дверью стоит не просто человек.