Форд Форд – И больше никаких парадов (страница 35)
Поскольку Сильвия находилась в окружении представителей британских военных властей, которые его и повесили, отец Консетт присутствовал в каждой ее мысли… Ей никогда и в голову не приходило оказаться среди всех этих отвратительных и мерзких школяров, по поводу и без повода ржущих, как лошади. Это порождало в ее душе протест, давивший на нее тяжким грузом, потому как до этого момента она их всех напрочь игнорировала, а здесь, в этом отеле, между ними наблюдалась слаженность монолитной, почти что живой массы… С заботой на лицах они бегали из комнаты в комнату, решая какие-то свои дела, насколько непонятные, настолько и недостойные, касавшиеся обуви, стирки или свидетельств о прививках… Да даже и просроченных консервов!.. Какой-то бледный, поседевший раньше времени мужчина в кителе, пузырившемся как над, так и под его ремнем, прошел в гостиную к даме, заправлявшей в этом городе всеми лавчонками по продаже леденцов и табака, обратился к глухому человеку с жалкими остатками волос на голове и на удивление багровым носом, по которому отчетливо проходила пурпурно-сизая демаркационная линия, начинавшаяся у переносицы и тянувшаяся к ноздрям, и сказал, что эти самые просроченные консервы ему, наконец, удалось сбыть с рук. Данную фразу ему пришлось повторить красноносому дважды оглушительным криком, потому как тот, свесив голову на грудь, ровным счетом ничего не слышал. Затем глухой несколько раз хмыкнул и засопел. Дама, устроившая все это чаепитие, – миссис Эммердайн, а может, и Тарболтон, которую вполне можно было повстречать на родине дома, – сказала, что наконец сумела достать двенадцать пачек почтовой бумаги с незабудками в верхних углах, в то время как ее глухой собеседник завел нескончаемый скорбный монолог о настоятельной необходимости срочно раздобыть двенадцать тысяч тонн опилок для новых отопительных печей, установленных в офицерских хибарах…
Здесь явно не было ничего, что стояло бы на месте… Вся эта махина двигалась в каком-то одном направлении… Будто под влиянием некоей злой силы, приведенной в действие безмозглыми школярами, правда, уже старшеклассниками, еще не оперившимися, но уже страшными, затаившимися в углу площадки для игр на школьном дворе, дабы подвергнуть пыткам незадачливого, слабого бедолагу… В одном из углов этой их площадки для игр, в которую сегодня превратился весь мир, они наткнулись на отца Консетта и тут же его повесили. Несомненно, предварительно помучив. И если он, страдая, но взывая к Небесам, принес себя в жертву, то можно не сомневаться – ему нашлось место в раю… А если еще и не в раю, то наверняка в чистилище, где вершители судеб слушают слова таких вот людей, терпящих страшную муку, решая, как с ними поступить…
– Благословенный отец-великомученик, – произнесла Сильвия, – я знаю, вы любили Кристофера и всячески старались ограждать его от неприятностей. Я заключу с вами соглашение. Оказавшись в этой комнате, я все время смотрю перед собой, практически упираясь взглядом в собственные колени. Я соглашусь больше не мучить Кристофера и до конца своих дней удалюсь от мира в монастырь Урсулинок – там привечают знатных дам, а монахинь других обителей я терпеть не могу… Знаю, вам это тоже понравится, ведь вы всегда радели за благо моей души…
Свой обет она собиралась исполнить в том случае, если увидит в комнате хотя бы одного презентабельного мужчину, когда поднимет глаза и обведет ее взглядом. Да, именно презентабельного, и не более того, ведь она не намеревалась иметь с ним ничего общего. Для нее он будет не добычей, но знамением! Она объяснила покойному священнику, что не может обойти весь мир, дабы найти там хоть одного презентабельного вида мужчину, но ей будет невыносимо навсегда запереть себя в стенах монастыря с мыслью о том, что и для других женщин на всем белом свете таких днем с огнем не сыскать… Потому что Кристофер им не подойдет. Ему до конца жизни суждено грезить об этой девице Уонноп. Или хотя бы о памяти о ней, что, в сущности, одно и то же… Ему хватает одной лишь
– Поэтому, святой отец, – произнесла она, – сотворите чудо… Самое маленькое, больше я не прошу… Даже если в мире нет презентабельного вида мужчин, перенесите сюда все же хотя бы одного… Даю вам десять минут и поднимаю глаза…
Сильвия сказала, что поскольку ей совершенно не до шуток, так будет честно. Если в этой поганой, вытянутой в длину, отличающейся дурными пропорциями, тускло освещенной светом ламп с зелеными абажурами, но при этом, как водится, сверкающей и кичащейся пальмовыми листьями комнате сейчас появится один-единственный презентабельный мужчина, сродни тем, которые встречались до того, как начался весь этот пир, она до конца дней своих уйдет в монастырь…
Бросив взгляд на часы, Сильвия впала в какой-то непонятный транс. Такое случалось с ней довольно часто… Еще с тех пор, когда она девочкой училась в школе, а отец Консетт был ее духовным наставником!.. Ей казалось, будто он и сейчас ходит по комнате, берет книгу, потом кладет ее обратно… Ее друг в облике призрака!.. Боже правый, уж кого-кого, а его точно презентабельным назвать было нельзя – широкое, всегда какое-то замусоленное лицо; большие темные глаза; непомерных размеров рот… Но при этом святой великомученик… Она явственно ощущала в комнате его присутствие… За что его убили? Повесили, поверив на слово полубезумному, допившемуся до чертиков нижнему чину, который подслушал исповедь какого-то бунтовщика вечером перед тем, как их схватили… Он смотрел на нее из дальнего угла комнаты… Сильвия услышала его слова: те, кто его повесил, ничего не поняли. Так вот о чем вы говорите, святой отец… Призываете сжалиться над ними, ибо не ведают они, что творят…
Но если так, то сжальтесь и надо мной, потому как добрую половину времени я тоже не ведаю, что творю!.. Вы словно наложили на меня заклятие. Там, в Лобшайде, где отдыхала моя мать, когда я вернулась из той поездки, даже не захватив платья… Вы ведь сказали тогда матери, а она впоследствии передала мне, что настоящий ад для этого бедолаги, то есть для Кристофера, начнется, когда он влюбится в какую-нибудь юную девушку… Надо признать, так оно и случилось… А потом объяснили, что я всю землю вверх дном переверну, чтобы до него добраться… А когда мать заявила, что я никогда не сделаю ничего постыдного, упрямо с ней не согласились… Потому что знали меня…
Сильвия попыталась встать и сказала: «Да, он
Сильвию с новой силой охватила усталость, она вновь ощутила присутствие святого отца, мысленно вернулась обратно в Лобшайд – через тридцать шесть часов после бегства от Пероуна – и опять оказалась с матерью и Консеттом в тускло освещенной гостиной, увешанной оленьими рогами и канделябрами, отбрасывавшими на обшитые желтой сосной стены и потолок колышущуюся тень святого отца… Курорт располагался в заколдованной лесной глуши, в затерянном уголке Германии. Отец Консетт сам говорил, что христианство пришло туда в самую последнюю очередь. А может быть, не пришло вообще… Наверное, поэтому немцы, вышедшие из этих глухих, населенных всякой чертовщиной лесов, творили все свои грешные дела. Хотя, может, совсем не были грешниками… Наверняка ведь не скажешь… Однако святой отец действительно мог наложить на нее заклятие… Его слова никогда до конца не выходили у нее из головы… Как говорится, постоянно маячили на задворках разума…
К ней подошел какой-то человек и сказал:
– Как ваши дела, миссис Титженс? Кто бы мог подумать, что я вас здесь повстречаю!
– Время от времени я должна присматривать за Кристофером.
Он с минуту нависал над ней с ухмылкой недоросля на лице, а потом отошел – и будто пошел ко дну в глубокой воде… Рядом с ней опять возник отец Консетт…
– Хотя на самом деле, святой отец… – воскликнула она. – Как по-вашему, это благородно?.. А если не благородно, то как?
– Как… – выдохнул тот, напомнив ей о своей невероятной способности сеять в душе сомнения.
– Когда я увидела Кристофера… Когда же это?.. Ах да, прошлым вечером… Он отвернулся от меня, чтобы подняться обратно на холм… А перед этим я говорила о нем со многими рядовыми, которые без конца ухмылялись… Просто чтобы его