Флора Томпсон – В Кэндлфорд! (страница 64)

– Зовите меня Филипом, – сказал он при их второй встрече. – Я никому из местных не позволил бы так ко мне обращаться, но очень хочу, чтобы вы звали меня по имени.

И девушка, бывало, называла его Филипом. Не Филом – ему это не шло. Он называл ее Лорой и раз или два, когда они проходили через «поцелуйные ворота»[42], робко, сдержанно и неловко поцеловал ее сквозь деревянные планки.

Лора полагала, что они с Филипом – влюбленные, и иногда, пытаясь заглянуть в будущее, представляла, как кормит фазанят, вылупившихся из подложенных под наседок яиц в маленьких клетках на зеленой поляне, где стоял коттедж старого Читти. Она чувствовала, что могла бы быть счастлива в этом прелестном коттедже на опушке, окруженной колышущимися верхушками деревьев. Прошлой весной на одной из своих прогулок она видела эту поляну и белые ветреницы под деревьями, качавшиеся на ветру, и тогда это место показалось ей совершенным раем. Но потом девушку настигла отрезвляющая мысль: Филип тоже будет там находиться, по крайней мере время от времени, а она отнюдь не была уверена, что молодой человек настолько ей нравится, что она сможет постоянно выносить его общество.

Он был слишком самодоволен, слишком уверен в идеальности своей персоны и всего, что ему принадлежит, к тому же не питал интереса ни к чему, кроме собственных дел. Если Лора пыталась побеседовать о других людях, о цветах, на которые она набрела, или о книге, которую читала, Филип всегда переводил разговор на себя.

– Совсем как у меня, – говорил он.

Или:

– Лично мне кажется…

Или:

– Я подобных вещей не выношу.

И Лоре, которая любила слушать людей и почти всех их находила интересными, хотелось унестись через парк и поля, оставив Филипа разговаривать с самим собой.

Но девушка была органически неспособна на это. И даже попытайся она затеять с Филипом ссору, у нее бы это не получилось. Лора поняла это по тому, что он сам о себе рассказывал, не догадываясь, что свидетельствует против себя. Если бы она открыто сказала ему, что, по ее мнению, им не стоит видеться, поскольку это идет вразрез с официальными правилами, ей все равно пришлось бы постоянно сталкиваться с ним, поскольку одной из обязанностей егеря являлся обход всего поместья. Казалось, ничего нельзя поделать, разве что при приближении к «поцелуйным воротам» опережать его на несколько шагов.

А потом, когда Лора меньше всего этого ожидала, внезапно наступила развязка. Однажды вечером, перед закрытием конторы, она отнесла несколько бланков мисс Лэйн, которая уже сидела за кухонным столом и собиралась приступить к сведению баланса, но тут звякнул дверной колокольчик, девушка поспешила вернуться и обнаружила вошедшего Филипа. Прежде всего она испытала удивление, поскольку молодой человек никогда раньше не заходил на почту, а потом смутилась, ведь она знала, что мисс Лэйн, тихо сидевшая на кухне прямо за широко распахнутой дверью, услышит каждое слово. Но Филип уже вошел, напустив на себя важный вид, и все, что Лора могла сделать, чтобы овладеть ситуацией, – это сугубо деловым, как она надеялась, тоном произнести: «Добрый вечер». Девушка почти молилась, чтобы Филип сказал: «Марок на три пенни», или что-нибудь в этом роде, и ушел. Если ему угодно, он мог бы пожать ей руку; Лоре было все равно, поцелует он ее или нет, лишь бы целовал тихо и мисс Лэйн этого не услышала. Но бедняжке было не суждено так легко отделаться.

Без всяких формальных приветствий молодой егерь вытащил из кармана письмо и сказал:

– Не могли бы вы отпроситься на несколько дней в конце недели? Ну, если уж на то пошло, вы обязаны отпроситься. Я получил письмо от нашей Кэти (это была его сестра), она говорит, и наша мама тоже, чтобы я привез вас погостить. Она пишет – с субботы до понедельника и даже дольше, если это возможно, но я, разумеется, не смогу. Меня надолго не отпустят – слишком уж много тут бродит подозрительных личностей. Однако я полагаю, что заслужил пару дней отдыха, да и сэр Тимоти человек покладистый, так что вам лучше отпроситься прямо сейчас, а я подожду.

Лора оглянулась на открытую дверь; она буквально спиной чувствовала, что мисс Лэйн чутко слушает.

– Мне ж-жаль… – нерешительно промямлила она, но мысль о том, что кто-то пытается отклонить приглашение его родных, для Филипа была невозможна.

– Идите и отпроситесь, – приказал он; затем чуть мягче, но все же слишком, слишком громко повторил: – Идите и отпроситесь. У вас есть на это право. Все возят своих девушек знакомиться с семьей; а вы ведь моя девушка, не так ли, Лора?

Раздался шорох бумаг на кухонном столе, затем вновь воцарилась мертвая тишина, но Лора больше не думала о том, что ее подслушивают, она размышляла, что ей ответить.

– Вы ведь моя девушка, не так ли, Лора? – снова спросил Филип, и впервые с тех пор, как они познакомились, Лора уловила в его голосе легкий оттенок беспокойства. Сама она уже тряслась от ужаса, но когда пролепетала: «Вы же меня не спрашивали», голос ее звучал беспечно и, вероятно, кокетливо, потому что Филип взял ее дрожащую руку и, свысока улыбнувшись ей, великодушно сказал:

– Ну, я думал, вы поняли. Но не пугайтесь. Вы будете моей девушкой. Не так ли, Лора?

Эти слова недотягивали до признания в любви, но ответ Лоры тоже никуда не годился.

– Нет-нет, благодарю вас, Филип, – ответила она, и самая неромантичная любовная сцена в истории завершилась, ибо Филип, не промолвив больше ни слова, повернулся и ушел из конторы – и из Лориной жизни. Девушка никогда больше не встречалась и не разговаривала с ним. Однажды, несколько месяцев спустя, она заметила мелькнувшую вдали фигуру с ружьем на плече, шествовавшую по поляне парка, но если Филип когда-нибудь и ходил теми же дорогами, что Лора, он, должно быть, выбирал то время, когда ее, вероятнее всего, там не было.

Однако мисс Лэйн никуда не делась, и с ней нужно было объясниться. Лора ожидала, что получит по меньшей мере суровый выговор. Возможно даже, обо всем будет сообщено в письме ее матери. Но когда она вернулась на кухню, мисс Лэйн, старательно проводившая по линейке черту красными чернилами, даже не подняла взгляд.

– Кто это был? – непринужденно осведомилась она, закончив, и Лора, тоже стараясь придать голосу непринужденность, ответила:

– Новый егерь сэра Тимоти.

Мисс Лэйн ничего не ответила, но, сложив бумаги и убрав их в большой конверт из коричневой бумаги с печатным адресом: «Начальнику финансовой службы Главпочтамта, Лондон», пристально посмотрела на Лору и проговорила:

– Похоже, ты очень хорошо знаешь этого молодого человека.

– Да, – призналась Лора. – Я иногда встречала его, разнося почту.

И мисс Лэйн ответила:

– Хм! Я так и подумала.

И никаких упреков. Напротив, остаток вечера мисс Лэйн провела в лучшем расположении духа, чем обычно. Когда зажигали свечки, чтобы лечь спать, она задумчиво произнесла:

– Не знаю, зачем тебе уезжать отсюда. Мы с тобой прекрасно ладим, и, возможно, когда я уйду на покой, ты сможешь занять мое место в конторе.

В последующие годы Лора иногда мечтательно вспоминала тот вечер, когда ей предложили ясный выбор между двумя совершенно разными жизненными путями. Было бы здорово прожить свои дни в относительной беззаботности и безопасности, среди людей, которых знаешь и понимаешь. Наблюдать, как сменяют друг друга годы в окружении, которое она любила и к которому принадлежала по рождению. Но дано ли кому-нибудь из нас самостоятельно выбирать свой жизненный путь или судьба и внутренний демон толкают нас на уже предопределенную дорогу? Кто знает?

Имелся у Лоры выбор или нет, но ей суждено было прожить в Кэндлфорд-Грине всего несколько лет. И будь выбор за ней и останься она там навсегда, ее жизнь, возможно, не была бы столь счастливой и мирной, как она впоследствии грезила. Мама, чьи суждения обычно бывали здравыми, часто говорила Лоре:

– Ты не создана для приятной, легкой жизни. Ты слишком много думаешь! – И иногда снисходительно добавляла: – Но, полагаю, мы таковы, какими созданы.

X

Перемены на селе

Подтверждением перемен, которые постепенно превращали некогда тихий и уединенный Кэндлфорд-Грин в пригород маленького провинциального городка, явились смерть мистер Кулздона и приезд нового священника. Мистер Делафилд был молод, лет тридцати с небольшим, и несколько склонен к преждевременной грузности; большое, розовое, гладко выбритое лицо придавало ему младенческий вид, и светлые, довольно длинные вьющиеся волосы только усиливали это впечатление. Чувство собственного достоинства его характеру присуще не было. Он выбегал из дома, чтобы отправить письмо или купить огурец на обед, в одной сорочке, но даже когда был полностью одет, единственным свидетельством его духовного звания являлся воротничок. Его обычной повседневной одеждой были поношенные фланелевые брюки и норфолкская куртка с поясом. Разумеется, темно-серые; более светлый оттенок показался бы чересчур революционным, так же как и более смелый, чем черно-белое в крапинку канотье, головной убор: мистер Делафилд носил его летом вместо круглой черной фетровой шляпы, принятой у других местных священнослужителей.

Он выглядел как неопрятный мальчишка-переросток. Мисс Лэйн однажды сказала, что ей очень хочется взять иголку с ниткой и перешить верхнюю пуговицу у него на брюках, чтобы он мог спрятать брюшко. Вероятно, новый священник тоже считал облик мисс Лэйн неудовлетворительным, ведь он явился сюда с городскими представлениями о деревне, согласно которым деревенская почтмейстерша должна была носить белый фартук и говорить на диалекте. Однако мистер Делафилд приехал с твердым намерением сохранять дружеские отношения со всеми своими прихожанами, и хотя Лора была уверена, что новому пастору не по душе насмешливые огоньки, загоравшиеся в глазах Доркас, когда он пытался заводить с нею нравоучительные беседы, ему всегда была присуща приятная непринужденность манер, и мисс Лэйн со временем признала его мальчишеское обаяние.