Флора Томпсон – В Кэндлфорд! (страница 56)
И действительно, исполненную чувства собственного достоинства хозяйку крайне рассердило, когда ей сказали, будто в прошлом месяце она была вынуждена то ли продать свое единственное кресло, то ли вернуть его компании, торговавшей товарами в рассрочку, за неуплату взноса, тогда как на самом деле кресло увезли, чтобы заменить на нем обивку, и его владелица в тот момент отнюдь не сидела без гроша, ибо смогла накопить денег на подновление. Еще больше рассердило одного молодого человека, что недавняя холодность его возлюбленной объяснялась распространившимся слухом о том, будто его видели на пороге дома очаровательной молодой вдовы. Он действительно побывал у нее, но вовсе не потому, что пал жертвой женских чар – просто его работодатель, а по совместительству ее домовладелец, попросил выяснить, отчего в доме дымит камин.
Такие истории большого вреда не причиняли. Те причастные, коим посчастливилось обладать чувством юмора, смеялись над измышлениями старых пустомель, которым не мешало бы перебрать собственное грязное белье. Другие же ходили от дома к дому, пытаясь разыскать первоначальный источник сплетни. Им это никогда не удавалось, хотя в какой-то мере вина за распространение слуха лежала на большинстве опрошенных ими людей; зато расследование помогало снизить накал их негодования.
Однако каждые несколько лет в Кэндлфорд-Грине, как, несомненно, и в других деревнях, возникали столь же неправдоподобные слухи, которые все же наносили определенный вред. Так, например, одну находившуюся в услужении и приехавшую домой погостить молодую девушку оговорили, будто она беременна. Ни капли правды в этой истории не было. Бедняжка страдала малокровием и истощением, и добросердечные хозяева отправили ее на несколько недель к родителям восстановить силы на свежем воздухе, но уже вскоре пошла молва не только о ее интересном положении, но и о личности соблазнителя. Эта скромная, чувствительная девушка, будучи слаба здоровьем, очень страдала.
Еще один выход своей энергии немногочисленные злопыхатели обретали в рассылке так называемых шуточных валентинок, написанных измененным почерком. Обычай посылать друзьям и возлюбленным открытки с изящными картинками и кружевами к тому времени уже сошел на нет. Лора родилась слишком поздно, чтобы получать настоящие валентинки. Однако так называемые шуточные валентинки в сельской местности еще сохраняли популярность. Это были аляповатые, отпечатанные на тонкой бумаге открытки с отталкивающими карикатурными изображениями, имевшими более или менее отдаленное отношение к адресату. Можно было найти «шуточную валентинку» для отправки человеку любого ремесла, профессии или наклонностей, всегда с оскорбительным и часто непристойным текстом, рассчитанным на то, чтобы задеть получателя, и в канун Дня святого Валентина через сельские почтовые отделения проходили поразительные количества подобных посланий, как правило, без марки.
Однажды Лора вытащила из почтового ящика адресованную ей открытку с изображением уродливой особы, выдающей однопенсовые марки, и напечатанными стишками, начинавшимися со слов: «Себя красоткой воображаешь и нос все выше задираешь…» Далее получательнице советовали, выходя на улицу, обязательно надевать плотную вуаль, чтобы не пугать коров. Под виршами было нацарапано от руки карандашом: «А лутше маску». Девочка бросила открытку в огонь и никому про нее не сказала, но какое-то время страшно огорчалась из-за собственной внешности и оттого, что у нее обнаружился тайный недруг.
Впрочем, клеветнические сплетни и рассылка анонимных валентинок были делом рук всего лишь нескольких зловредных личностей, каких можно отыскать в любом селении. Большинство обитателей Кэндлфорд-Грина, как и большинство в любом другом месте, были добры. Образование уже приносило свои плоды и в деревенской жизни. Дремучие старинные суеверия исчезли. Бедных и некрасивых одиноких женщин больше не подозревали в колдовстве, хотя в Кэндлфорд-Грине еще жил человек, который твердо верил, что в детстве знавал одну ведьму, умевшую насылать всевозможные несчастья. От наведенной ею порчи чахли и умирали дети, хромели лошади, теряли телят коровы, горели скотные дворы.
Во времена, когда этот человек был ребенком, распространилась болезнь, называвшаяся тут паршой, которая опустошала овчарни и разоряла фермеров, а поскольку было известно, что одна старая бабка собирает с кустов зацепившиеся клочки овечьей шерсти, вероятно, для того чтобы как-то согреться, жители деревни возложили ответственность на нее. Они заявили, будто старуха по вечерам сжигает эту шерсть, потому что якобы чуяли запах паленого, проходя мимо ее дома; когда сжигаемая шерсть сморщивалась, у овец, со спин которых она происходила, появлялась парша. Женщины, обижавшие ведьму, быстро лишались красоты, а с ней порой и любви своих мужей, или у них падала с полок и разбивалась посуда. И вообще, как сказал однажды кто-то из слушавших этих женщин, старуха, похоже, навела порчу на все село. Но все это было задолго до появления на свет и самой Лоры, и ее родителей. В девяностые годы прошлого столетия в этих краях обычные люди либо вообще не верили в колдовство, либо считали его одной из злосчастных напастей старины, вроде виселицы и каторги.
От ведьмовства к той поре остались лишь несколько невинных заклинаний и суеверий. Бородавку по-прежнему заговаривали, привязав к ней на сутки большого черного слизня. Затем больной отправлялся ночью на ближайший перекресток и перекидывал слизня через левое плечо, надеясь таким образом избавиться от бородавки. Ребенку в качестве средства от недержания давали жареную мышь. Ему говорили, что это мясо, и он без возражений съедал ее, но каков был результат, неизвестно. За столом никто никогда не солил пищу другого человека: «присолю твою еду, присолю твою беду». После Михайлова дня воздерживались от употребления ежевики, потому что «черт по ней хвост проволок». Если девушка начинала насвистывать песенку, кто-нибудь из окружающих закрывал ей ладонью рот, ведь «свистящая девица, что кукарекающая курица, не к добру». С другой стороны, здесь Лору всегда уверяли, что можно без опасений проходить под приставными лестницами, и спустя годы она ощущала благодарность за это послабление, когда опасность запачкать одежду краской уже казалась пустячной по сравнению с риском, обходя лестницу, сойти с тротуара и быть сбитым машиной.
Чрезвычайно трогательным зрелищем в то время являлись похороны деревенских бедняков. В родной деревне Лоры фермер одалживал для перевозки гроба свежевыкрашенную или недавно отдраенную телегу пестрой красно-сине-желтой расцветки. Ее дно для предотвращения тряски устилали чистой соломой, и усталый труженик отправлялся к месту последнего упокоения в той же повозке, в которой много раз возвращался с жатвы домой. В Кэндлфорд-Грине гроб ставили на ручную тележку, которую везли близкие усопшего. И там, и тут практиковались «пешие» похороны, когда скорбящие шагали за гробом пешком. Иногда их насчитывалось всего трое или четверо, или только вдова, которую поддерживали под руки ее юные отпрыски. В других случаях процессия оказывалась довольно длинной, особенно если покойник был солидного возраста, и за гробом следовали его сыновья, дочери и внуки, вплоть до самых маленьких, едва научившихся ходить, женщины – в приличных, но поношенных и немодных траурных одеяниях, нередко заимствованных по частям у разных соседок, мужчины – с черным крепом на шляпах и рукавах. Деревенский плотник, изготавливавший гроб, исполнял и обязанности могильщика, а стоимость похорон, всего три-четыре фунта, покрывалась страховкой. В гроб обычно клали цветы, но венки были редкостью; мода на них появилась позже.
Расточительно тратиться на похороны, когда не можешь себе этого позволить, у сельских жителей было не принято. За погребением, разумеется, следовала поминальная трапеза, и близкие покойника подавали лучшие блюда, какие только могли достать. Во многом эти бедняцкие поминки понимались неправильно и толковались в ложном свете. Сельская беднота и, вероятно, большинство городских бедняков устраивали их отнюдь не ради того, чтобы пустить пыль в глаза, а вследствие настоятельной необходимости как можно скорее подкрепиться. Пока умерший оставался в крошечном коттедже, ели там очень мало – слишком уж близко находилось скорбное доказательство человеческой смертности. Приехавшие издалека взрослые, дети и другие родственники, возможно, ничего не ели с самого завтрака. Поэтому окорок, или часть окорока, подавали на стол не для того, чтобы потом похвастаться: «На поминках у нас был окорок», а потому, что это готовое блюдо было сытным и достать его не представляло труда.
Кому-то эти поминки казались скорее трогательными, чем курьезными. После возвращения с кладбища, после окончательного прощания с покойником, имели место всплески дотоле подавляемого горя. Затем, по мере успокоения, окружающие мягко пытались уговорить безутешных родителей, вдову или вдовца немножко поесть ради тех, кто еще остается в живых. За трапезой скорбящие постепенно оживлялись. Они по-прежнему украдкой вытирали слезы, но уже начинали печально улыбаться, и наконец за столом воцарялась сдержанная веселость. Надо продолжать жить, говорили они себе и слышали от других, а ведь ничто не ободряет нас, несчастных смертных, лучше, чем хороший обед в компании любящих друзей! Возможно, херес и печенье, которые подавались тогда после похорон в более зажиточных семьях, люди искренние и простодушные иногда все же употребляли из необходимости подкрепиться, а не для того, чтобы дать возможность какому-нибудь викторианскому патриарху, греющему у камина свой зад, изрекать высокопарные банальности.