Флора Томпсон – В Кэндлфорд! (страница 39)
Одна из главных трудностей мисс Лэйн заключалась в быстрой доставке телеграмм. Обычно эта задача возлагалась на девушку по имени Минни, жившую в одном из близлежащих коттеджей, если та оказывалась дома; но, хотя в среднем за день в Кэндлфорд-Грине принимали всего около дюжины телеграмм, они поступали скопом, по нескольку штук, и зачастую едва Минни отдалялась за пределы слышимости оклика, как приходило очередное сообщение. И тогда начиналась беготня в поисках другого посыльного, или же на помощь призывались Зилла либо один из кузнечных подмастерьев. Готовности ни один из них не выказывал, к тому же нередко без них было трудно обойтись в кузнице, но на почте существовало строгое правило: ни одна телеграмма не должна задерживаться. Было и еще одно досадное обстоятельство, связанное с доставкой телеграмм: даже когда два сообщения поступали одно за другим, они, как назло, были адресованы людям, жившим в противоположных направлениях. Многие – на фермы или в загородные дома в двух и даже трех милях от почты, так что Минни за день проходила по округе по многу миль.
Можно было бы сказать, что Минни плелась нога за ногу, поскольку походка у нее с виду была медленная, вялая, однако впечатление это оказывалось обманчивым, поскольку она ухитрялась преодолевать большие расстояния и обычно возвращалась вовремя. Это была хорошенькая пятнадцатилетняя деревенская девица с кукольным личиком и огромными, довольно бессмысленными голубыми глазами, большая щеголиха и модница. Как правило, она появлялась на почте в очень опрятном, хотя иногда и поношенном ситцевом платье и украшенной цветами шляпке. Однажды, очень знойным днем очень жаркого лета, мисс Лэйн извлекла из своих запасов старинный белый шелковый зонтик с кремовой кружевной оборкой и презентовала его Минни. И когда та, подняв над головой зонтик, отправилась доставлять телеграмму, на лице ее было выражение, которого Лора никогда не забудет, – выражение наивысшего блаженства.
Гостиная мисс Лэйн соединялась дверью с той частью конторы, которая предназначалась для посетителей, и порой случалось, что, вернувшись от телеграфного аппарата, Лора обнаруживала, что не имеет возможности снова попасть за стойку, поскольку мисс Лэйн ведет приватный и явно конфиденциальный разговор с клиентом. Тогда она тихонько прикрывала дверь и направлялась прямиком к книжному шкафу. Некоторые из имевшихся в доме изданий, такие как «Кулинария и ведение домашнего хозяйства», «Справочник кузнеца» и «Словарь» доктора Джонсона, хранились на одном из кухонных подоконных сидений, но все лучшие книги стояли на полках за стеклянными дверцами над бюро в гостиной. Когда Лора одалживала один из томиков, первым делом она была обязана обернуть его в коричневую бумагу, поскольку мисс Лэйн весьма бережно относилась к своим книгам, большинство из которых принадлежали еще ее отцу.
Подборка изданий была необычна для гостиной ремесленника той эпохи; но отец Доркас и сам был необычным человеком: любил поэзию, особенно Шекспира, изучал историю и астрономию.
Там были и «Произведения Уильяма Шекспира» в двух больших плоских томах, и «История Англии» Юма – не меньше дюжины маленьких толстых томиков, и «Поэтические произведения» Вальтера Скотта, и несколько романов «уэверлийского цикла», стихи Каупера, Кэмпбелла и Грея, «Времена года» Джеймса Томсона и многие им подобные книги. Лоре позволено было брать любые из них, за единственным исключением – байроновский «Дон Жуан», ужасная книга, как объяснили девочке, и совершенно неподходящая для чтения.
– Не знаю, почему я давным-давно его не уничтожила, – сказала мисс Лэйн. – В следующий раз, когда в саду разведут костер, надо так и сделать.
Лора понимала, что ей должно быть стыдно, и действительно стыдилась, когда при всяком удобном случае, устроившись перед книжным шкафом, то и дело виновато поглядывая на дверь, она с широко распахнутыми глазами поглощала очередные полпесни «Дон Жуана». Однажды вечером девочка сунула книгу в карман и взяла ее с собой в постель, так что мисс Лэйн чуть не застигла свою помощницу на месте преступления, внезапно войдя в ее комнату, чтобы дать какие-то указания относительно утренней почты. Лору спасло то, что она успела сунуть книгу под одеяло, но из-за острого края переплета, впившегося ей в бок, едва могла говорить, и мисс Лэйн с подозрением оглянулась на нее.
– Больше в постели не читай, – велела она. – Не стоит портить себе глаза, к тому же я не желаю заживо сгореть во сне.
И Лора тихим, послушным тоном ответила:
– Да, мисс Лэйн.
Однако читать продолжала. И ничего не могла с собой поделать. Какой увлекательной оказалась эта книга! Девочка чувствовала, что просто обязана узнать, что будет дальше, а голубые небеса и моря этих чужих краев, прибрежные пещеры и золотые пески, остроумие автора, точность его языка и богатство рифм пленили ее. Некоторые похождения героя шокировали, но чаще приводили ее в восторг. Лора многое постигла, читая «Дона Жуана».
Проглотив этот запретный плод, она обратилась к Шекспиру. Мисс Лэйн говорила, что Шекспир величайший поэт из всех, когда-либо живших на свете, и клялась, что, когда у нее будет время, перечитает все его пьесы. Но так и не сделала этого. Некогда Доркас прочла их все, вероятно, в угоду отцу, и до сих пор помнила сюжеты и несколько стихотворных строк. Иногда, когда начальница пребывала в хорошем настроении, Лора начинала: «Отец мой, здравствуй!», а та отвечала: «Будь благословен! Чей ласковый привет так рано слышу?»[30] и продолжала за монаха, а Лора – за Ромео. Но гораздо чаще в свободные от работы часы мисс Лэйн углублялась в «Происхождение видов» или одну из книг по психологии, приобретенных ею на распродаже мебели у какого-то доктора. Она была любительницей подобных книг и передовиц «Таймс». Однако благодаря своему отцу понимала любовь Лоры к совсем иного рода литературе.
Когда девочка прочла большую часть книг с полок в гостиной, мисс Лэйн предложила ей, раз уж она так любит читать, записаться в библиотеку кэндлфордского механического училища. Лора вняла совету и целый год смеялась и плакала над страницами книг Чарлза Диккенса, прочитала те романы «уэверлийского цикла», которые ей прежде не попадались, и познакомилась со многими другими авторами, дотоле ей неизвестными. «Барчестерские башни» и «Гордость и предубеждение» привили ей вкус к творчеству Энтони Троллопа и Джейн Остин, и это стало ценным приобретением на всю жизнь.
Ночной сторож училища днем выполнял обязанности библиотекаря. Это был одноногий калека по фамилии Хасси, по части манер и профессиональных качеств не имевший ничего общего с современными библиотекарями. Казалось, он затаил лютую злобу на слишком часто являвшихся абонентов.
– Не пора ли уже выбрать? – ворчал он на читателя, задержавшегося у полок. – Берите первую подвернувшуюся. В ней будет не больше лжи, чем в других.
Если же предостережение не действовало, Хасси брал метлу и начинал мести ею по ногам посетителя, не щадя ни пальцев, ни пяток. Лора иногда задавалась вопросом, не было ли в его роду какой-нибудь мегеры, которой он обязан своей фамилией[31].
Зато в библиотеке не было недостатка в книгах. После отъезда из родного дома Лора уже никогда его не испытывала. Современные писатели, утверждающие, будто в ту эпоху бедняки были обделены книгами, должно быть, имеют в виду книги как собственность; ведь книги, которые можно взять на время, были вполне доступны.
III
Кэндлфорд-Грин
В Лорины времена Кэндлфорд-Грин еще был селом, и, несмотря на близость к маленькому городку, с которым он впоследствии слился, жизнь там по-прежнему оставалась деревенской. И жизнь эта, как вскоре обнаружила девочка, так же отличалась от жизни крохотной деревушки вроде той, в которой она выросла, как жизнь провинциального городка отличается от жизни большого города.
Все без исключения жители Ларк-Райза принадлежали к одному классу; все выполняли одинаковую работу, все были бедны и равны. Население Кэндлфорд-Грина оказалось куда разнообразнее. Тут были и собственный священник, и врач, и имевшие самостоятельный доход леди, проживавшие в богатых коттеджах с примыкавшими к ним конюшнями, и ремесленники, и батраки, обитавшие в коттеджах поменьше и победнее, хотя таких маленьких и бедных домов, как в Ларк-Райзе, здесь не было. А еще – лавочники, школьный учитель, строительный подрядчик и обитатели «вилл» в новом поселке за пределами села, большинство из которых работали в Кэндлфорде, в паре миль оттуда. Кэндлфорд-Грин представлял собой отдельный маленький мир; Ларк-Райз же был всего лишь частью мирка.
В больших загородных домах, разбросанных по округе, жили сквайры, баронеты и лорды, содержавшие армию домашних слуг, садовников и батраков. Кэндлфорд-Грин они тоже считали своим: посещали здешнюю церковь, были постоянными покупателями в местных лавках и имели влияние на его дела. По утрам здесь можно было встретить их жен и дочерей в нарядах из мягкого твида и приплюснутых шляпках, которые посещали лавки, приносили цветы для украшения церкви к какому-нибудь празднику, заглядывали в сельскую школу, чтобы удостовериться, что там все идет так, как, по их мнению, положено. Днем те же самые дамы в шелках, атласе и с огромными боа из перьев проезжали по селу в своих экипажах, улыбаясь и кланяясь каждому прохожему, поскольку в их обязанности, как они их понимали, входило знакомство со всеми местными жителями. Некоторые из пожилых обитательниц Кэндлфорд-Грина по-прежнему почтительно приседали перед ними, но этот милый, старомодный, хотя и несколько подобострастный обычай уже уходил в прошлое, и люди более молодые, более образованные или занимавшие чуть более высокое положение в обществе в ответ, как правило, лишь улыбались и кивали, изображая таким образом поклон.